Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

Мы тоже, как и вы, жили дружно, одной семьей, – криво усмехнулся. – В седьмом классе я подрался с дружком, тот разорался: «Да ты нерусский, я видел твои документы». Я ему не поверил, а потом узнал – и вправду не Константинович, а Кошибаевич. Паспорт получал, думал-думал: ну, кто я! Поставил в графе прочерк, мне написали – «русский».

Все это Алик рассказывал с умыслом, хитрил, поглядывая на «куколку», пытался навести разговор на внутренние их раздоры.

– Мне б твои проблемы, – вздохнула она. – Чепуха все это… Все люди – братья, все от обезьян. У Малика отец обрусевший казах, мать – хохлушка. Все устроится, и будет Анка твоя. Она у нас без пары – вот и мутит воду…

– Не такая уж чепуха, – скрипнул зубами Алик, – я пятый пункт тонко чую, не то что вы – не кызылбаши.

– А это кто? – спросила Татьяна.

– Советские… Строители коммунизма…

– И чем это плохо?

– Вам, чистым, не понять, что такое быть без рода без племени. – Он резко мотнул головой и спросил вдруг: – Стрельбой занималась?

– Кто, Анка? – Кукольные глаза в пушистых ресницах метнулись по стене, по потолку и вернулись к Алику в своей прежней ясности, с запрятанной в глубинах холодной насмешкой.

– Соблазнить тебя вместо Анки, что ли? Или не надо? – притворно зевнула она, игриво потягиваясь.

– Спросила бы, захохочу ли с тобой? – усмехнулся Алик. – Шибко не люблю, когда за меня решают и это.

– Да?! – Откровенно кокетничая, придвинулась к нему Татьяна, коснулась плеча грудью, не мигая посмотрела в глаза. – Неужели? А я всегда думала, что это мы, женщины, за вас все решаем…

Что-то предательски дрогнуло в душе: дурное желание, глупая ли надежда. И эта растерянность отразилась в его звериных глазах: светло-коричневых, почти желтых.

– Запросто! – оттолкнулась от него Таня, заметив эту слабинку. – Только не хочется… Да и спать пора! – Рассмеялась вдруг, встала и вышла за дверь.

Утром постучали. Алик сел в постели, кашлянул, морщась от сухости во рту.

– Заходи, чего там! – зевнул.

Вошел Сергей. Длинные волосы и борода были аккуратно расчесаны.

– Спустись, пожалуйста, к завтраку. Это очень важно, по крайней мере для меня.

За столом сидели все, даже Борька с Глебкой, и как-то странно улыбались. Алексей о чем-то тараторил, веселил народ.

– …А как еще баб воспитывать? Намочить лозы с осени, спустить штаны или задрать юбку да по голому заду: мол, люблю тебя, милая, потому и деру, чтоб лучше стала… Мне, может, каждый вечер выпить хочется.

Алик присел с краю, Сергей поднялся:

– Я был не прав. Ты, Таня, прости меня. Больше такого не повторится. Не знаю, что на меня нашло.

– Квиты! – захохотал Алексей. – Чуть не пристрелила мужика. Фая, ты мужнины штаны проверяла?

Сергей жалко улыбнулся.

– Я был не прав, но и сейчас скажу: если в нашу жизнь войдет спиртное – лучше сразу разбежаться, чем ждать развала… – И к Алику: – Ты человек новый, у тебя свои привычки… Мы всегда, конечно, рады видеть тебя, но не приноси больше спиртного.

Ведь прекрасно жили до вчерашнего дня. Разобраться – всему виной алкоголь, и только он… – начал было с прежним азартом заводиться Сергей и умолк, будто натолкнулся на преграду. – Ты прощаешь меня, Таня?

Она непринужденно кивнула, рассмеялась:

– В следующий раз распустишь руки – не промахнусь!

– Договорились!

– Целоваться! – закричал Алексей.

За столом смеялись, стучали ложками, ладонями, кулаками:

– Це-ло-ва-ть-ся!

И даже муж Тани, Малик, что-то возбужденно говорил, улыбался, но его черные глаза попыхивали холодком. «Что-то держит на уме, – подумал Алик, тайком наблюдая за ним. – Наверное, припас камушек за пазуху».

Он им не верил, но после вчерашнего ночного разговора с Татьяной ждал не такой развязки, даже зевнул от тоски и подумал, что надо сматываться. Спроси его – с какой целью явился? Сказал бы – звали! Но самогон, веревка, бинокль в рюкзаке – все было не случайно и обратный путь вычислен. Давали о себе знать азарт и любопытство, развитые за долгие годы жизни среди природы. Снайпер был одной из загадок, которой пока не было объяснения, и оттого Алику было как-то не по себе, будто заноза сидела под кожей.

Он напомнил Виктору об уговоре охотиться на пару, проверять петли и капканы по очереди. Через несколько дней колонист должен был начать свой первый самостоятельный обход. Алик же стал собираться домой. Обратный путь был выбран за «Спиной Динозавра» к перемычке, затем через хребет. Он вышел на перемычку. День был ясный, свежий снег и солнце слепили глаза. Колонисты с детьми отправились наряжать живую елку на склон. Они не рубили деревьев.

На перемычке Алик бросил под себя рюкзак и стал осматривать в бинокль крутой склон гребня. Это была почти отвесная стена, а верх покрыт сугробами. Пробраться к жандарму тайком показалось ему делом немыслимым. Или… Стрелок шел по гребню у всех на виду, следовательно, о нем должны знать все.

Алик выбрался из ущелья в долину реки и сквозь шум воды услышал рокот машины. На всякий случай он слегка изменил маршрут, направляясь прямиком к скотопрогонному мосту, на котором были сложены мешки с эфедрой, и не ошибся. Машина выползла на заметенную снегом дорогу и остановилась. Шофер, заметив чикиндиста, даже не стал сигналить, высунулся из кабины.

– Повезло, что ты уже здесь, ночевать не придется. Мигом загрузимся – и назад! К полуночи будем в городе.

Возле моста шофер заскочил в кузов, стал швырять на снег связки мешкотары. Последним перекинул через борт тяжелый, перетянутый веревкой мешок.

– Это тебе, хлеб!

– Вроде не просил?! – подхватил тюк Алик.

– Сосед заказывал. Мимо проезжал, а его уже нет: в город смотался на праздники… Возьми, сухарей насушишь. Не везти же обратно.

Алик перетаскал мешкотару под мост, в сухом месте подвесил мешок с хлебом. Надо было сходить в избушку и накормить кошку, но шофер поторапливал – боялся ехать через перевал в темноте. «Не сдохнет», – подумал чикиндист. Одет он был по-городскому – для Анки старался. Документы при себе. Вдвоем они быстро загрузили машину и выехали в город.

* * *

Все было как всегда: первое ослепление разрисованными новогодними витринами, конфетти и серпантином, желание слиться с праздничной толпой. И снова город, равнодушно обнюхав чужака, швырнул его на обочину сияющих проспектов. Алик вернулся бы на участок через неделю, но нужно было разделаться с бумажными делами.

Второго января он явился в контору за новым договором: нижняя губа его была разбита, под глазом красовался синяк, другой глаз и вовсе заплыл. Алик толкнул