Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

Оливье нахмурился.

– Передайте королю, – не двинувшись с места, проговорила Мария-Антуанетта, – что мне привезли новости из Парижа, и я поделюсь ими с его величеством, когда закончу беседу.

Затем, оборотясь к де Шарни, добавила:

– Продолжим. Теперь, когда король отужинал, он имеет право заняться пищеварением.

Глава XXVIII

Оливье де Шарни

(Окончание)

Эта помеха, лишь ненадолго прервавшая разговор, никак не повлияла на чувство двойной ревности, испытываемой королевой: она ревновала как любящая женщина и как могущественная королева. В результате беседа, которая, казалось, уже стала замирать, разгорелась с новою силой и стала еще более острой: так в бою, после того как немного стихнет первый шквал огня и дело кое-где дойдет до рукопашной, начинается настоящий обстрел, решающий судьбу сражения.

Впрочем, теперь уже и граф стремился поскорее объясниться, и едва затворилась дверь, как он продолжил разговор:

– Вы спрашиваете, не вернулся ли я из-за госпожи де Шарни. Но неужели вы позабыли, ваше величество, об обязательствах, которые мы приняли друг перед другом? Неужели вы не знаете, что я – человек чести?

– Все так, – кивнула королева, – обязательства существуют, вы – человек чести, вы поклялись пожертвовать собою ради моего счастья, и вот эта-то клятва меня и гложет: ведь, пожертвовав собою, вы пожертвуете и красивой, благородной женщиной, а это ведь тоже преступление.

– Ваше величество, не стоит преувеличивать. Довольно будет, если вы признаете, что я, как честный человек, сдержал слово.

– Вы правы, я, верно, схожу с ума, простите меня.

– Не нужно называть преступлением то, что родилось по воле необходимости и случая. Мы оба сожалеем о моем браке, который лишь один мог спасти честь королевы. Пришлось покориться, что я и делаю вот уже четыре года.

– Да, – воскликнула королева, – но неужели вы думаете, что я не вижу вашего горя, не понимаю вашей печали, принявшей форму самого глубокого почтения? Неужели вы думаете, что не вижу всего этого?

– Умоляю, ваше величество, – поклонившись, проговорил граф, – скажите мне, что вы видите, и если я недостаточно страдаю сам и заставляю страдать других, то я удвою зло, причиняемое мне и всем окружающим, и тогда уж буду знать наверняка, что никогда в жизни мне не удастся достойно возблагодарить вас за все, что вы для меня сделали.

Королева протянула графу руки. Слова этого человека обладали необоримой силою, как все, что исходит от честного и любящего сердца.

– Приказывайте же, государыня, – продолжал он, – заклинаю вас, приказывайте без колебаний.

– Да, да, я знаю, что не права, простите меня, все это правда. Но если у вас спрятан где-то идол, которому вы тайно курите фимиам, если где-то на свете у вас есть обожаемая женщина… Но нет, я не смею более произносить это слово, оно страшит меня, я начинаю сомневаться, как только звуки, из которых оно состоит, доносятся по воздуху до моих ушей. Так вот, если она существует, спрятанная от всего мира, не забудьте, что у вас есть долг перед всеми, долг, публично принятый вами на себя перед окружающими и перед самим собой, – молодая и красивая жена, которую вы окружаете ухаживаниями и заботами, жена, которая опирается на вашу руку, а значит, и находит поддержку в вашем сердце.

Оливье нахмурился, и чистые линии его лица на секунду исказились.

– Чего вы требуете, ваше величество? – спросил он. – Чтобы я удалил от себя графиню де Шарни? Молчите? Значит, дело именно в этом? Что ж, я готов исполнить это приказание, но вы же знаете – она одна в целом свете! Она сирота, ее отец, барон де Таверне, скончался в прошлом году, как благородный дворянин старых времен, который не захотел видеть все то, что происходит во времена нынешние. Ее брат? Вам прекрасно известно, что ее брат, шевалье де Мезон-Руж, появляется самое большее раз в год, чтобы обнять сестру, поклониться вашему величеству и снова умчаться неизвестно куда.

– Да, все это мне известно.

– Поймите, ваше величество, ведь если Господу будет угодно призвать меня к себе, графиня де Шарни сможет в тот же день вновь принять свое девичье имя, и даже чистейший ангел на небесах не найдет в ее сновидениях и помыслах ни одного слова, ни одного имени, ни одного воспоминания, связанного с теми годами, что она была замужем.

– О, да, да, – согласилась королева, – я знаю, что ваша Андреа – ангел во плоти, что она заслуживает того, чтобы ее любили. Потому-то я и думаю, что будущее принадлежит ей, а от меня ускользает. О нет, граф, нет, молчите, заклинаю вас, больше ни слова. Я говорю с вами не как королева, простите меня. Я забылась, но что поделаешь? В душе у меня есть голос, поющий о счастье, радости, любви на фоне других, мрачных голосов, которые нашептывают о беде, войне, смерти. Это голос моей юности, моей уже пережитой юности. Простите меня, Шарни, но никогда больше я не буду молодой, не смогу улыбаться, не смогу полюбить.

Несчастная женщина устремила горящий взор на свои тонкие, исхудавшие руки, на пальцах которых бриллиантами сверкали августейшие слезинки.

Граф снова упал на колени.

– Государыня, ради бога, – воскликнул он, – прикажите мне оставить вас, уехать, умереть, только не плачьте, я не могу этого видеть!

Произнеся эти слова, де Шарни сам чуть не разрыдался.

– Это конец, – проговорила Мария-Антуанетта, выпрямившись, и с печальной улыбкой тихонько покачала головой.

Прелестным жестом она отбросила назад свои густые напудренные волосы, и они рассыпались по ее лебедино-белой шее.

– Да, да, это конец, – продолжала королева. – Я не стану больше вас огорчать, оставим эти глупости. Боже, как странно: женщина так слаба, а королеве между тем так нужно быть сильной. Так, значит, вы из Парижа? Вернемся к нему. Вы мне что-то рассказывали, но я позабыла. Это ведь серьезно, не так ли, господин де Шарни?

– Будь по-вашему, государыня, вернемся к нашему разговору. Вы правы: то, что я вам сказал, весьма серьезно. Все верно, я приехал из Парижа, где на моих глазах рухнула королевская власть.

– Я была права, вызвав вас на серьезный разговор, вы готовы к нему всегда, господин де Шарни. Одно удавшееся выступление черни вы назвали крахом королевской власти. Да полно вам! Поскольку Бастилия пала, вы утверждаете, господин де Шарни, что королевской власти пришел конец. А вы задумались над тем, что Бастилия существует с четырнадцатого века, а королевская власть на земле насчитывает уже шесть тысяч лет?

– Я хотел бы обладать способностью строить иллюзии, государыня, – отвечал граф, – и вместо того, чтобы огорчать ваше величество, мог бы сообщить вам самые обнадеживающие вести. Но к сожалению, музыкальный инструмент издает лишь те звуки, для которых он предназначен.

– Ну-ну, сейчас я вам помогу, хоть я и женщина, я выведу вас на путь истинный.

– Увы, другого я и не желал бы.

– Итак, парижане взбунтовались, не правда ли?

– Да.

– И какая же их часть приложила руку к мятежу?

– Примерно двенадцать человек из каждых пятнадцати.

– Как вам удалось сосчитать?

– О, это просто: двенадцать пятнадцатых всей нации составляет народ, две пятнадцатых приходятся на дворянство и одна пятнадцатая – на духовенство.

– Подсчет точен, граф, вы, я смотрю, считаете превосходно. Вы читали господина и госпожу де Неккер?

– Господина де Неккера читал, ваше величество.

– Так вот, у них очень хорошо сказано: «Предают только свои», – весело проговорила королева. – А вот как считаю я. Хотите послушать?

– Буду польщен.

– Из двенадцати пятнадцатых шесть приходится на женщин, верно?

– Да, ваше величество, однако…

– Не перебивайте. Итак, шесть пятнадцатых – женщины, остается еще шесть. Положим, две пятнадцатых – немощные старики и безразличные, это не слишком много?

– Отнюдь.

– Остаются четыре пятнадцатых, из которых – вы не станете возражать – две – это трусы и умеренные. Я и так льщу французской нации. Пусть оставшиеся две пятнадцатых – люди разъяренные, крепкие, храбрые и воинственные. Итак, у нас получилось, что две пятнадцатых населения Парижа – мятежники. Я говорю «Парижа», потому что только