Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Увы, государыня, – ответствовала та, – это не мой выбор, это не моя воля толкает меня на это, тут – рука Провидения.

– Вот именно, герцогиня, – согласилась Мария-Антуанетта.

И, повернувшись к графине Жюль, добавила:

– А вы, графиня, что скажете?

Графиня ответила ей горячей, как угрызения совести, слезой, на что ушли все остававшиеся у нее силы.

– Ладно, – проговорила королева, – ладно, мне приятно видеть, как меня любят. Благодарю вас, графиня. Я понимаю, здесь вы подвергаетесь опасности, а гнев народа не знает удержу, да, вы все правы, одна я сошла с ума. Вы хотели бы остаться – из преданности, но такой преданности я не приемлю.

Графиня Жюль подняла на королеву свои дивные глаза. Но королева вместо преданности друга прочла в них лишь слабость женщины.

– Итак, герцогиня, – продолжала Мария-Антуанетта, – вы решили уехать?

Говоря это, она сделала нажим на слове «вы».

– Да, ваше величество.

– Наверное, куда-нибудь к себе в имение… подальше, как можно дальше.

– Государыня, когда покидаешь вас, пятьдесят лье так же мучительны, как и сто пятьдесят.

– Значит, вы собираетесь за границу?

– Увы, да, сударыня.

Стон чуть не разорвал сердце королевы, но его никто не услышал.

– И куда же вы едете?

– На берега Рейна, ваше величество.

– Понятно. Вы ведь говорите по-немецки, герцогиня, – заметила королева с улыбкой, полной невыразимой печали, – это я вас выучила. Хоть в этом дружба с королевой оказалась вам полезной, я рада.

Затем, повернувшись к графине Жюль, она продолжала:

– Мне не хочется вас разлучать, милая графиня. Вы хотите остаться, и я ценю ваше желание. Но мне страшно за вас, я хочу, чтобы вы уехали, даже приказываю вам уехать!

Тут голос Марии-Антуанетты пресекся от душившего ее волнения, и, несмотря на всю свою силу воли, она не смогла бы сдержаться, не услышь она внезапно голос короля, не принимавшего никакого участия в только что описанной нами сцене.

Его величество ел в этот миг десерт.

– Сударыня, – говорил король, – к вам кое-кто пришел, вы предупреждены о визите.

– Но, государь, – воскликнула Мария-Антуанетта, отрекаясь от всех чувств, за исключением королевского достоинства, – прежде вам следует отдать приказы. Видите, здесь осталось только трое, и как раз к ним-то у вас и есть дела: к господину де Ламбеску, господину Безанвалю и господину де Брольи. Приказывайте, ваше величество!

Король неуверенно оторвал от тарелки осоловелый взгляд:

– Что вы обо всем этом думаете, господин де Брольи?

– Государь, – ответил престарелый маршал, – если вы удалите армию из Парижа, скажут, что парижане вас разгромили. Если оставите, армия сама должна разгромить их.

– Недурно сказано! – пожимая руку маршалу, воскликнул король.

– Весьма недурно! – подхватил г-н де Безанваль.

Один принц де Ламбеск довольствовался тем, что покивал.

– Ну и что же дальше? – полюбопытствовал король.

– Скомандуйте «Марш!», – посоветовал старик-маршал.

– Вот именно – марш! – вскричала королева.

– Ну что ж, раз вы все хотите – марш! – согласился король.

В этот миг королеве передали записку следующего содержания:

Ради всего святого, государыня, не спешите! Я ожидаю аудиенции у Вас.

– Это его почерк, – прошептала королева. И, повернувшись, громко осведомилась: – Скажите, господин де Шарни у меня?

– Он прискакал весь в пыли и, кажется, даже в крови, – отозвалась камеристка.

– Одну минутку, господа, – обратилась королева к де Безанвалю и де Брольи, – подождите меня, я скоро вернусь.

И она поспешно вышла из комнаты.

Король даже не повернул головы.

Глава XXVII

Оливье де Шарни

Зайдя к себе в будуар, королева увидела там автора записки, принесенной ей камеристкой. Это был человек лет тридцати пяти, высокий, с лицом, свидетельствовавшим о силе и решительности; его серо-голубые глаза, живые и проницательные, как у орла, прямой нос и выступающий подбородок придавали лицу воинственное выражение, которое подчеркивалось изяществом, с каким он носил камзол королевского гвардейца.

Руки его в мятых и изодранных батистовых манжетах все еще дрожали.

Шпага была изогнута и плохо входила в ножны.

Когда королева вошла, мужчина быстро расхаживал по будуару, одолеваемый тысячью лихорадочных, беспокойных мыслей.

Мария-Антуанетта подошла прямо к нему.

– Господин де Шарни! – вскричала она. – Вы здесь?

Видя, что тот, к кому она обратилась, согнулся в почтительном, по всем правилам этикета поклоне, она отослала камеристку, и та вышла из будуара, притворив за собой дверь.

Едва дверь закрылась, как королева с силой схватила г-на де Шарни за руку и воскликнула:

– Граф, почему вы здесь?

– Потому что я счел своим долгом приехать сюда, государыня, – отвечал граф.

– Напротив, ваш долг – находиться подальше от Версаля, поступать так, как было условлено, повиноваться мне, вести себя, как это делают все мои друзья, которых беспокоит моя судьба. Ваш долг – ничего не приносить в жертву моему року, ваш долг – покинуть меня.

– Покинуть вас? – воскликнул граф.

– Да, бежать от меня без оглядки.

– Бежать? А кто же от вас убежал, ваше величество?

– Умные люди.

– Я считаю себя достаточно умным, государыня, поэтому и вернулся в Версаль.

– Откуда?

– Из Парижа.

– Из мятежного Парижа?

– Из Парижа кипящего, опьяненного, кровавого.

Королева положила ладони ему на лицо.

– О, никто, даже вы, – проговорила она, – не приезжает ко мне с добрыми вестями.

– Государыня, при теперешних обстоятельствах вам следует просить у своих посланцев одного – правды.

– Разве то, что вы только что мне сказали, правда?

– Как обычно, ваше величество.

– Вы преданный и отважный человек, сударь.

– Я лишь верный подданный, государыня, и все.

– Сделайте одолжение, сударь, не говорите пока ни слова. Вы приехали в минуту, когда сердце мое разрывается на части, а все мои друзья впервые в жизни одолевают меня сегодня правдой, которую вы говорили мне всегда. Ох уж эта правда, граф: скрывать ее от меня долее стало невозможно, она во всем – в багровом небе, в воздухе, полном мрачных звуков, в бледных и серьезных лицах придворных. Нет, нет, граф, первый раз в своей жизни не говорите мне правду.

Граф внимательно посмотрел на королеву.

– Все верно, – подтвердила та, – вам известна моя смелость, и теперь вы удивлены, не так ли? Погодите, вы еще только начали удивляться.

Господин де Шарни вопросительно вскинул брови.

– Скоро сами увидите, – с судорожным вздохом проговорила королева.

– Вы страдаете, ваше величество? – спросил граф.

– Нет, сударь, сядьте подле меня, и ни слова более об этой ужасной политике. Постарайтесь сделать так, чтобы я обо всем позабыла.

Граф с печальной улыбкой сел рядом.

Мария-Антуанетта положила ему руку на лоб.

– У вас горит лоб, – заметила она.

– Да, в голове у меня целый вулкан.

– А рука у вас ледяная.

И она прижала руку графа к груди.

– Моего сердца коснулся холод смерти, – сказал граф.

– Бедный Оливье! Говорю вам, давайте забудем. Я более не королева, мне никто не угрожает, ко мне не питают ненависти. Нет, я больше не королева. Я женщина, и все тут. Что мне вселенная? С меня довольно любящего сердца.

Преклонив перед королевой колени, граф поцеловал ей ноги с почтением не меньшим, чем то, какое египтяне испытывали к богине Исиде[313].

– Ах, граф, единственный мой друг, – пытаясь высвободиться, проговорила королева, – известно ли вам, что преподнесла мне герцогиня Диана?

– Она уезжает за границу, – ни секунды не колеблясь, ответил граф.

– Он угадал! – вскричала Мария-Антуанетта. – Угадал! Увы, значит, об этом можно было догадаться?

– Господи, государыня, конечно, – ответил граф. – В такое время можно вообразить что угодно.

– Но почему не уезжаете вы со своим семейством, раз это столь естественно? – воскликнула королева.

– Во-первых, я не уезжаю потому, что искренне предан вашему величеству и дал себе обещание – не вам, государыня, а себе – не оставлять вас ни на миг, пока будет бушевать грядущая буря. Мои братья не уедут потому, что мое поведение – пример для них, и, наконец, госпожа де Шарни никуда не уедет, поскольку сердечно, как мне кажется, любит ваше величество.

– Да, у Андреа благородное сердце, – с заметным холодком сказала королева.

– Вот потому она и не покинет Версаль, – подытожил граф де Шарни.

– Значит, вы