Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Да, государыня, однако…

– Опять вы со своим «однако». Погодите, я отвечу вам позже.

Господин де Шарни поклонился.

– Две пятнадцатых населения Парижа, – продолжала королева, – это сто тысяч человек, согласны?

На сей раз граф промолчал.

Королева заговорила снова:

– Ну вот. Против этих ста тысяч – плохо вооруженных, недисциплинированных, не привыкших воевать, неуверенных, поскольку они знают, что поступают дурно, – я выставляю пятьдесят тысяч солдат, известных всей Европе своей отвагой, под предводительством офицеров вроде вас, господин де Шарни. Кроме того, на моей стороне такое священное понятие, как божественное право, и, наконец, моя душа, которую легко растрогать, но очень трудно сломить.

Граф продолжал хранить молчание.

– Неужели же вы думаете, – гнула свое королева, – что при таких условиях два человека из народа стоят в бою больше, чем один мой солдат.

Шарни не проронил ни звука.

– Отвечайте же, что вы об этом думаете! – в нетерпении воскликнула королева.

– Государыня, – начал граф, оставляя наконец по приказу королевы почтительную сдержанность, с которой он ее слушал, – на поле битвы ваши пятьдесят тысяч солдат разобьют сто тысяч неорганизованных, недисциплинированных и плохо вооруженных людей за полчаса.

– Вот видите! – обрадовалась королева. – Я все-таки права.

– Погодите, все обстоит не так, как вы думаете. Начнем с того, что мятежников в Париже не сто тысяч, а пятьсот.

– Пятьсот тысяч?

– Вот именно. В своих подсчетах вы не учли женщин и детей. О королева Франции! О гордая и отважная женщина! Парижанок вы должны приравнять к мужчинам, и, возможно, придет день, когда они заставят вас приравнять их к демонам.

– О чем вы, граф?

– Ваше величество, знаете ли вы, какую роль может сыграть женщина в гражданской войне? Не знаете. Что ж, придется вам объяснить, и вы увидите, что два солдата против одной женщины – это еще мало.

– Да вы с ума сошли, граф!

Шарни печально улыбнулся и спросил:

– А вы видели, как у Бастилии, под огнем и под свист пуль, они звали к битве, грозили кулаками вашим вооруженным до зубов швейцарцам, выкрикивали над трупами проклятия таким голосом, от которого живые подскакивали как ошпаренные? Вы видели, как они варили смолу, подкатывали орудия, подавали отважным патроны, а более робким – патроны вместе с поцелуем? А знаете ли вы, что по подъемному мосту Бастилии прошло столько же мужчин, сколько и женщин, что если в эту минуту рушатся стены Бастилии, то с помощью кирок, зажатых в женских руках? Ах, государыня, берите в расчет парижских женщин, берите и не забывайте о детях, которые льют пули, точат сабли, бросают булыжники с седьмого этажа. Не забудьте о них, ведь отлитая ребенком пуля издали настигнет вашего любимого генерала, наточенная им сабля будет перерезать поджилки лошадям вашей кавалерии, а упавший с неба слепой камень размозжит голову вашему драгуну или гвардейцу. Примите во внимание и стариков, ваше величество: если они не в силах поднять шпагу, то вполне способны служить в качестве щитов. На площади Бастилии были и старики; знаете, как поступали эти старики, которых вы не берете в расчет? Становились перед молодыми бойцами, опиравшими свои ружья им о плечо, так что пули ваших швейцарцев убивали бессильных стариков, своею грудью прикрывавших полных сил воинов. Не забывайте о стариках, ваше величество: это они вот уже триста лет рассказывают молодым, как дичь, за которой охотятся дворяне, травит их посевы, как постыдно их сословие сгибается под гнетом феодальных привилегий, а потом молодые хватаются за топоры, дубины, ружья – все, что попадется под руку, и идут убивать, уподобляясь орудиям, заряженным проклятиями стариков, словно пушки железом и порохом.

– Три сотни спартанцев разбили армию Ксеркса, господин де Шарни.

– Да, но сегодня три сотни спартанцев – это восемьсот тысяч, а ваши пятьдесят тысяч солдат – армия Ксеркса.

Королева подняла сжатые кулаки, лицо ее исказилось от гнева и стыда.

– О, пусть я лишусь трона, – вскричала она, – пусть меня растерзают на кусочки ваши пятьсот тысяч парижан, но я не желаю слышать такие слова от Шарни, преданного мне человека!

– Если он и говорит вам такие слова, государыня, то лишь потому, что в его крови нет ни одной капли, недостойной предков, и вся она принадлежит вам.

– Тогда пусть он выступит на Париж со мною вместе, и пусть мы оба там погибнем.

– Погибнем постыдно, – подхватил граф, – и даже, быть может, без борьбы. Нам не удастся вступить в сражение, мы просто исчезнем, как когда-то филистимляне или амалекитяне. В поход на Париж! Да знаете ли вы, что, как только мы войдем в Париж, его дома обрушатся нам на головы, словно волны Красного моря на фараона, и от вас во Франции останется лишь проклятое всеми имя, а дети ваши будут убиты, как волчата.

– Так как же я должна низвергнуться с престола? – заносчиво осведомилась королева. – Научите, прошу вас.

– Как жертва, – с почтением ответил г-н де Шарни, – как теряет трон королева – улыбаясь и простив тех, кто нанес ей удар. Ах, будь у вас пятьсот тысяч человек, я сказал бы вам: «Вперед, в поход, сей же ночью, сей же миг, и завтра вы будете владычествовать в Тюильри, завтра вы вернете себе трон».

– Значит, и вы в отчаянии, – воскликнула королева, – вы, моя главная надежда!

– Да, я в отчаянии, государыня, потому что вся Франция думает так же, как Париж, и, даже если ваша армия одержит там победу, она все равно будет раздавлена Лионом, Руаном, Лиллем, Страсбуром, Нантом и прочими жаждущими вашей крови городами. Полно, ваше величество, мужайтесь и вложите шпагу в ножны.

– Ну да, – заметила королева, – наверное, именно для того я и собрала вокруг себя столько смелых людей, именно для того я и вдохновляла их на подвиги.

– Вы не согласны со мною, сударыня? Так прикажите, и мы этой же ночью двинемся на Париж. Только прикажите.

В этих словах графа было заключено столько преданности, что они напугали королеву сильнее, чем если бы он стал возражать. В полной безысходности она бросилась на диван и долго лежала, борясь с собственной гордостью.

Наконец она подняла голову и проговорила:

– Стало быть, вы желаете, граф, чтобы я оставалась в бездействии?

– Я уже имел честь дать совет вашему величеству.

– Я ему последую. Возвращайтесь.

– Увы, государыня, неужели я вас рассердил? – спросил граф, печально и с неописуемой любовью глядя на королеву.

– Нет. Дайте вашу руку.

Граф, поклонившись, протянул королеве руку.

– Я должна вас выбранить, – пытаясь улыбнуться, сообщила Мария-Антуанетта.

– За что же, ваше величество?

– Как за что? У вас, оказывается, есть брат-офицер, а я узнаю об этом случайно!

– Я вас не понимаю.

– Сегодня вечером некий молодой офицер из гусаров Бершени…

– А, брат Жорж!

– Почему вы никогда не говорили мне об этом молодом человеке? Почему он в столь малом чине?

– Потому что он еще слишком молод и неопытен, потому что еще не заслужил быть большим командиром, потому, наконец, что если ваше величество соизволили снизойти до меня, Шарни, и удостоить своею дружбой, это еще не повод, чтобы моя семья жила в ущерб множеству честных дворян, гораздо более достойных, нежели мои братья.

– Так у вас есть еще один брат?

– Да, государыня, и он тоже готов умереть за ваше величество.

– Он ни в чем не нуждается?

– Ни в чем, государыня. Мы счастливы тем, что можем положить к ногам вашего величества не только свои жизни, но и состояние.

Едва он произнес эти слова, как королева, тронутая его порядочностью и деликатностью, и сам граф, все еще трепещущий от ее изящества и величия, вдруг вздрогнули, услышав из соседней комнаты стон.

Королева вскочила, подбежала к двери, распахнула ее и громко вскрикнула.

Там, на ковре, в страшных судорогах корчилась женщина.

– Это графиня! – шепотом сказала она де Шарни. – Она нас слышала!

– Нет, ваше величество, – ответил тот, – иначе она предупредила бы ваше величество, что ей все слышно.

С этими словами он бросился к Андреа и поднял ее на руки.

Королева стояла в двух шагах – похолодевшая, бледная,