Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Ваше величество оказали мне честь и назначили лейтенантом Королевской гвардии, – ответил граф. – Мой пост – в Версале, и я не покинул бы его, если бы ваше величество не поручили мне охранять Тюильри. Это вынужденное изгнание, сказали вы мне, и я отправился в изгнание. Графиня де Шарни порицала меня лишь за то – и это известно вашему величеству, – что я с нею не посоветовался.

– Это верно, – так же холодно согласилась королева.

– Сегодня, – упорно продолжал граф, – я счел, что мое место не в Тюильри, а в Версале. Не прогневайтесь, ваше величество, но я нарушил приказ и решил нести службу здесь. Напугана госпожа де Шарни происходящим или нет, хочет она уехать или не хочет – все равно я останусь подле королевы… разве что королева сломает мою шпагу. Что ж, в таком случае, не имея более права сражаться за нее и умереть на паркете Версаля, я всегда смогу отдать за нее жизнь у дверей, на улице.

Столько мужества и преданности было заключено в этих простых, вышедших из глубины сердца словах, что королеве пришлось спуститься с высот гордыни, за которой она пыталась скрыть чувство скорее человеческое, нежели королевское.

– Граф, – сказала она, – не произносите этих слов, не говорите, что умрете за меня, потому что я уверена – вы и впрямь на это способны.

– Напротив, я буду непрестанно их повторять! – вскричал граф де Шарни. – Я буду повторять их повсюду и сделаю, как обещаю, поскольку, боюсь, настало время, когда придется умереть всем, кто выказывал свою любовь к королям.

– Граф, граф, откуда столь роковые предчувствия?

– Увы, государыня, – покачав головой, отвечал де Шарни, – во времена роковой американской войны я тоже был охвачен лихорадкой, именуемой стремлением к независимости, которая ныне поразила все общество. Я тоже пожелал принять деятельное участие в просвещении рабов, как тогда говорилось, и вступил в масоны, меня приняли в тайное общество вместе с Лафайетом и Ламетами[314]. Знаете, какова была цель этого общества? Ниспровержение тронов. А его девиз? Три буквы: L. Р. D.

– Что же означают эти буквы?

– Lilia pedibus destrue – «Попри ногами лилии».

– И что же вы сделали?

– Я поступил честно и вышел из общества, но ведь на место одного ушедшего приходили двадцать новых членов. Так вот, то, что происходит сегодня, ваше величество, – это пролог великой драмы, которая тайно, втихомолку готовится уже двадцать лет во главе с людьми, возмущающими Париж, правящими в городской ратуше, сидящими в Пале-Рояле и взявшими Бастилию. Я узнаю лица бывших своих собратьев по обществу. Не следует заблуждаться, государыня: все происходящее свершается не по воле случая, эти события готовила длинная рука.

– О, неужели, мой друг, вы так считаете? – заливаясь слезами, воскликнула королева.

– Не плачьте, государыня, лучше попытайтесь понять, – ответил граф.

– Понять? Что? – подхватила Мария-Антуанетта. – Я королева, повелительница двадцати пяти миллионов человек, которые рождены для того, чтобы мне повиноваться, а вместо этого бунтуют и убивают моих друзей? Нет, этого я никогда не смогу понять.

– И тем не менее вы должны понять, государыня. Ведь для ваших подданных, этих людей, рожденных вам повиноваться, вы сделались врагом, когда повиновение стало им в тягость, и, собираясь с силами, чтобы расправиться с вами – для этого они и острят свои страшные зубы, – они тем временем расправляются с вашими друзьями, которых ненавидят еще сильнее, чем вас.

– Быть может, вы считаете, что они правы, а, господин философ? – властно осведомилась королева; взгляд ее блуждал, ноздри раздувались.

– Увы, ваше величество, они правы, – мягко и ласково ответил граф. – Ведь когда я прогуливаюсь по бульварам на прекрасных английских лошадях, в раззолоченном камзоле и с лакеями, на ливреях у которых серебра больше, чем нужно для пропитания трех семей, ваш народ, эти самые двадцать пять миллионов голодных людей, спрашивает себя: чем я все это заслужил – я, такой же человек, как они.

– Заслужили, граф, вот этим! – вскричала королева, схватившись за ручку шпаги де Шарни. – Заслужили этой шпагой, которою ваш отец геройски сражался при Фонтенуа, ваш дед – при Стенкерке, ваш прадед – при Лансе и Рокруа, ваши предки – при Мариньяно, Иври, Азенкуре[315]. Дворянство служит французскому народу на войне, дворянство ценою собственной крови заработало золото, украшающее их камзолы, и серебро, которым расшиты ливреи их лакеев. Так не спрашивайте же больше, Оливье, как вы служите народу, – вы ведь и сами храбро сражаетесь шпагой, завещанной вам отцами.

– Государыня, государыня, – покачав головой, отозвался граф, – не стоит говорить столько о дворянской крови, в жилах у народа тоже течет кровь – посмотрите, какие ручьи струятся по площади Бастилии, сочтите мертвых, распростертых на обагренной мостовой, и не забудьте, что их сердца, теперь остановившиеся, бились столь же благородно, как и у кавалеров, в тот день, когда ваши пушки палили в них, в тот день, когда, взяв в непривычные руки оружие, они пели под обстрелом, чего не делают даже отважнейшие из наших гренадеров. Ах, ваше величество, государыня, не смотрите на меня столь гневно, умоляю вас. Что такое гренадер? Расшитый галунами голубой камзол, а под ним – такое же сердце, как те, о которых я только что вам говорил. Какая разница ядру, которое все крушит на своем пути и несет смерть, чем прикрыто сердце: голубым сукном или рубищем? Какая разница пробитому сердцу, что его защищает: рубище или сукно? Пришло время поразмыслить над этим, государыня: у вас нет более двадцати пяти миллионов рабов во Франции, у вас нет двадцати пяти миллионов подданных, у вас нет даже двадцати пяти миллионов людей – у вас есть двадцать пять миллионов солдат.

– Которые будут сражаться со мною, граф?

– Да, с вами, потому что они сражаются за свободу, а вы стоите между ними и этой самой свободой.

Граф умолк, воцарилось долгое молчание. Первой его нарушила королева.

– Как я ни умоляла вас не говорить мне правды, вы все же ее сказали, – заметила она.

– Увы, ваше величество! – ответил граф де Шарни. – Как бы моя преданность ее ни скрывала, в какие бы покровы мое уважение ее ни облекало, правда вопреки мне, вопреки вам – взгляните, прислушайтесь, почувствуйте, прикоснитесь, задумайтесь! – правда здесь, всегда здесь, и вам, как бы вы ни старались, уйти от нее не удастся. Усните, усните, чтобы забыться, и она сядет у изголовья вашей постели, будет сновидением, пока вы спите, и действительностью, когда наступит пробуждение.

– Полно, граф, я знаю такой сон, которого она не сможет потревожить, – гордо сказала королева.

– Этого сна я боюсь не больше, чем ваше величество, – отозвался граф, – и желаю не менее вашего.

– Стало быть, – в отчаянии произнесла королева, – в нем наше единственное спасение, так, по-вашему?

– Да, государыня, но не будем ускорять события, не будем обгонять наших врагов: у нас еще будет право забыться этим сном после трудов в дни бури.

Над собеседниками вновь повисло молчание, еще более мрачное, чем прежде.

Так они сидели – друг подле друга. Плечи их соприкасались, и тем не менее их разделяла громадная пропасть: мысли их плыли в разные стороны по волнам будущего.

Королева первая вернулась к предмету разговора, однако сделала это окольным путем. Пристально глядя на графа, она проговорила:

– Послушайте, сударь, еще несколько слов. Но вы должны сказать мне все – понимаете? – все.

– Я слушаю, ваше величество.

– Можете вы поклясться, что явились сюда только ради меня?

– И вы еще сомневаетесь!

– Вы можете поклясться, что госпожа де Шарни вам не писала?

– Она? Мне?

– Дело вот в чем: я знаю, что она собиралась уехать, что у нее появилась какая-то мысль… Поклянитесь, граф, что вы вернулись не из-за нее.

В этот миг кто-то постучал или, вернее, поскребся в дверь.

– Войдите, – сказала королева.

В дверях появилась камеристка.

– Сударыня, – доложила она, – король изволил отужинать.

Граф бросил на Марию-Антуанетту изумленный взор.

– Ну и что? – пожав плечами, уронила она. – Что в этом удивительного? Разве