Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Над всеми врагами! – удивленно воскликнула Катрин. – А какие же у народа враги?

– Известное дело, аристократы, – изрек Питу.

Катрин побледнела.

– А кого называют аристократами? – спросила она.

– Черт побери, кого же еще, как не тех, кто владеет обширными землями и прекрасными замками, тех, по чьей вине голодает нация, тех, у кого есть все, а у нас ничего.

– Дальше, – нетерпеливо потребовала Катрин.

– Людей, у которых есть прекрасные кони и красивые кареты, когда мы ходим пешком.

– Боже мой! – воскликнула девушка, побледнев как полотно.

Питу заметил, что она переменилась в лице.

– Среди ваших знакомых тоже есть аристократы.

– Среди моих знакомых?

– Среди наших знакомых? – вымолвила мамаша Бийо.

– Да кто же это? – настаивала Катрин.

– К примеру, господин Бертье де Савиньи.

– Господин Бертье де Савиньи?

– Тот, что подарил вам золотые серьги, которые вы надевали в тот день, когда плясали с господином Изидором.

– Ну и что?

– Что? Да то, что я сам видел, как его разорвали на части.

Ответом на это был всеобщий вопль ужаса. Катрин упала на стул, который себе придвинула.

– Ты сам видел? – спросила мамаша Бийо, содрогаясь от страха.

– И господин Бийо тоже видел.

– О господи!

– Да, и теперь в Париже и в Версале, наверное, уже поубивали и посажали в тюрьму всех аристократов.

– Чудовищно! – прошептала Катрин.

– Чудовищно? Да почему? Вы-то с госпожой Бийо не аристократки.

– Господин Питу, – с угрюмой страстью в голосе произнесла Катрин, – сдается мне, вы не были столь кровожадны, покуда не побывали в Париже.

– Да я и сейчас не кровожаден, – смутился Питу, – но только…

– Но только не похваляйтесь убийствами, которые чинят парижане: вы-то не парижанин и ни в каких убийствах не замешаны.

– Мало того что не замешан, нас с господином Бийо самих чуть не убили, когда мы защищали господина Бертье.

– Ах, добрый мой батюшка! Славный батюшка! Узнаю его! – в восторге воскликнула Катрин.

– Достойный человек мой хозяин! – прослезившись, молвила мамаша Бийо. – А как было дело?

Питу описал им ужасную сцену на Гревской площади, отчаяние Бийо и его желание вернуться в Виллер-Котре.

– Так чего ж он не вернулся? – спросила Катрин с чувством, глубоко взволновавшим сердце Питу, которому почудилось в ее восклицании сходство со зловещими предсказаниями колдунов, умевших проницать людские сердца.

Мамаша Бийо молитвенно сложила руки.

– Господин Жильбер не захотел, – сказал Питу.

– Неужели господин Жильбер хочет, чтобы моего муженька убили? – рыдая, вымолвила г-жа Бийо.

– Да нет, что вы! – вступился Питу. – Господин Бийо и господин Жильбер обо всем договорились. Господин Бийо побудет в Париже еще немножко, ведь надо же довершить революцию.

– Вдвоем, что ли? – спросила мамаша Бийо.

– Нет, с ними еще господин де Лафайет и господин Байи.

– Вот оно что! – восхитилась фермерша. – Ну, если он там с господином де Лафайетом и с господином Байи…

– Когда он думает вернуться? – спросила Катрин.

– Вот уж об этом, барышня, я понятия не имею.

– А как же ты сам вернулся, Питу?

– Я доставил к аббату Фортье Себастьена Жильбера и пришел к вам передать поручение господина Бийо.

Выговорив эти слова, Питу с подчеркнутым достоинством встал, и его дипломатический ход был верно понят, если не слугами, то хозяевами.

Мамаша Бийо тоже встала и отослала всех домочадцев.

Катрин, по-прежнему сидя, ломала себе голову над невысказанной мыслью Питу.

«Что он мне передаст?» – думала она.

Глава XXX

Отречение г-жи Бийо

Обе женщины призвали на помощь все свое внимание, чтобы выслушать волю почтенного отца семейства. Для Питу не было секретом, что ему выпала нелегкая задача: он видел в деле мамашу Бийо и Катрин, знал властность первой и строптивый, необузданный нрав второй. Катрин, такая ласковая, трудолюбивая, добрая дочь, благодаря всем этим достоинствам приобрела огромное влияние на всех обитателей фермы.

Приступая к исполнению своей миссии, Питу заранее знал, как обрадует одну из хозяек и как огорчит другую.

Ему казалось немыслимым, невозможным, чтобы мамаша Бийо отошла на задний план. Это возвышало Катрин, поднимая ее до Питу, что в нынешних обстоятельствах было, по его мнению, излишне.

Но он прибыл на ферму как гомеровский вестник, наделенный устами, памятью, но не разумом. Итак, он начал в следующих выражениях:

– Госпожа Бийо, желание господина Бийо заключается в том, чтобы вы испытывали как можно менее мучений.

– Как так? – удивилась славная женщина.

– Каких таких мучений? – осведомилась юная Катрин.

– Управление такой фермой, как ваша, – отвечал Питу, – требует множества хлопот и трудов: надо и торговать…

– Ну и что? – воскликнула хозяйка.

– И платить работникам…

– Ну и что?

– И пахать…

– И что с того?

– И убирать урожай…

– Кто же спорит?

– Само собой, никто не спорит, госпожа Бийо, да только, чтобы торговать, надо ездить на ярмарку.

– На то у меня лошадь есть.

– Чтобы расплачиваться, надо рядиться.

– Ну, глотка у меня здоровая.

– Чтобы пахать…

– Разве я не привыкла присматривать за работниками?

– А жатва? Тут уж управиться потрудней: надо и еду батракам сготовить, и возчикам помочь…

– Ради моего муженька я ничего этого не побоюсь, – воскликнула достойная женщина.

– И все-таки, госпожа Бийо…

– Что «все-таки»?

– Столько работы в ваши годы…

– Подумаешь! – отозвалась мамаша Бийо, окинув Питу враждебным взглядом.

– Помогите же мне, мадемуазель Катрин, – взмолился бедняга, видя, что дело все больше запутывается, а силы у него иссякают.

– Не знаю, чем вам помочь, – возразила Катрин.

– Ну ладно! Речь вот о чем, – продолжал Питу. – Господин Бийо не хочет, чтобы все это бремя легло на госпожу Бийо.

– А на кого же? – перебила она, трепеща от почтительного изумления.

– Он указал на особу покрепче, плоть от плоти вашей и его. Он указал на мадемуазель Катрин.

– Чтобы моя дочка Катрин управляла домом? – недоверчиво и с невыразимой завистью в голосе вскричала почтенная мать.

– Я во всем буду слушаться вас, матушка, – краснея, поспешно сказала Катрин.

– Нет уж, нет уж, – настойчиво возразил Питу, который, сделав первый шаг, далее шел напролом. – Нет уж! Я передаю все, что мне было велено. Господин Бийо поручает и наказывает мадемуазель Катрин заменить его во всем: и в работе, и в управлении домом.

Каждое его слово, проникнутое правдой, вонзалось хозяйке прямо в сердце, но в сердце этом было слишком много доброты: вместо того чтобы поддаться еще более жестокой зависти, еще более жгучему гневу, славная женщина, уверившись в том, что верховодить ей больше не придется, стала еще смиреннее и еще тверже уверовала в непогрешимость мужа.

Разве Бийо мог ошибиться? Разве можно было его ослушаться?

Эти два довода добрая женщина обратила против себя самой.

И все ее сопротивление рухнуло.

Она посмотрела на дочь и в глазах ее прочла лишь скромность, доверие, добрую волю, нежность и неизменное почтение. И она окончательно уступила.

– Господин Бийо прав, – сказала она. – Катрин молода, умом ее Бог не обидел, хоть она и себе на уме.

– Что есть, то есть, – подхватил Питу, уверенный, что отпускает девушке комплимент, хотя на самом деле это была скорее колкость.

– Катрин легче будет, чем мне, разъезжать, – продолжала мамаша Бийо. – Она лучше меня сумеет день-деньской присматривать за работниками. Она дороже продаст, удачней купит. Уж моя-то дочка сумеет себя поставить, чтоб ее слушались!

Катрин улыбнулась.

– Что ж, – продолжала добрая женщина, даже не испытывая потребности вздохнуть, – теперь Катрин побегает по полям! Теперь она сама будет распоряжаться деньгами! Теперь все время будет в разъездах! Теперь она, моя девочка, превратится в парня!

Питу хвастливо объявил:

– Не беспокойтесь за мадемуазель Катрин! Я здесь, рядом, и буду везде с ней ездить.

В ответ на это великодушное предложение, которым Анж надеялся поразить женщин, Катрин бросила на него столь странный взгляд, что он совсем смешался.

Девушка покраснела, но не от удовольствия; она пошла пятнами, что свидетельствовало разом о двух движениях души, то есть изобличало сразу гнев и нетерпение, желание высказаться и необходимость молчать.

Питу был не светский человек, он не чувствовал оттенков. Но, понимая, что румянец Катрин не свидетельствует о полном ее согласии, он сказал, раздвинув пухлые губы в лучезарной улыбке, отчего