Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Вы собираетесь раздумывать над тем, стоит ли меня оставить? Да что я вам сделал дурного, мадемуазель Катрин? Эх, раньше вы были не такая!

Катрин чуть заметно пожала плечами. Ей нечего было возразить, но настойчивость Питу явно ей докучала.

– Ну, хватит разговоров, – сказала она, резко обрывая спор. – Я еду в Ферте-Милон.

– Так я побегу седлать вам лошадь, мадемуазель Катрин.

– И не думайте. Оставайтесь здесь.

– Вы запрещаете мне проводить вас?

– Оставайтесь, – повелительно произнесла Катрин.

Питу застыл, словно пригвожденный к месту, понурив голову и сморгнув слезу, которая жгла ему веко, словно кипящее масло.

Катрин повернулась к Питу спиной, вышла и приказала работнику седлать лошадь.

– Ах, мадемуазель Катрин, – прошептал Питу, – вы находите, что я изменился? Сами вы изменились, и совсем по-другому, чем я!

Глава XXXI

Почему Питу решился покинуть ферму и вернуться в Арамон, на свою единственную и настоящую родину

Тем временем мамаша Бийо, смирившись с ролью старшей служанки, с усердием, охотой и без досады приступила к исполнению своих обязанностей. Опять закипели сельские труды, на мгновение замершие на ферме, и ферма снова стала похожа на прилежный гудящий улей.

Покуда седлали лошадь для Катрин, девушка вернулась в дом, искоса глянула на Питу, который застыл в неподвижности и только головой крутил вслед Катрин, пока она не скрылась у себя в спальне.

– Зачем Катрин ушла в спальню? – гадал Питу.

Бедный Питу! Зачем она ушла? Причесаться, надеть белый чепец, натянуть тонкие чулки.

Потом, принарядившись таким образом и слыша, что лошадь уже приплясывает под навесом, она вышла из спальни, расцеловала мать и уехала.

Оставшись без дела, Питу, которого не слишком-то успокоил наполовину безразличный, наполовину сострадательный взгляд, которым окинула его Катрин перед уходом, почувствовал, что не может долее оставаться здесь в неопределенном положении.

С тех пор как Питу вновь увидел Катрин, ему казалось, что он без нее жить не может.

Но, кроме этого, в глубине его неповоротливого и сонного ума с однообразием маятника, беспрестанно снующего туда-сюда, шевелилось нечто, похожее на подозрение.

Наивным умам свойственно в равной степени воспринимать все подряд. Такие ленивые натуры наделены ничуть не меньшей чувствительностью, чем все остальные: просто, умея испытывать чувства, они не умеют их анализировать.

Анализ дается привычкой к наслаждению и страданию. Нужно в определенной мере привыкнуть к переживаниям, чтобы разглядеть, как они кипят в глубине той бездны, что зовется человеческим сердцем.

Старики наивными не бывают.

Слыша топот удалявшейся лошади, Питу подбежал к дверям. Он увидел, что Катрин скачет по узкому проселку, который тянется от фермы до большой дороги, ведшей в Ферте-Милон и упиравшейся в подножие невысокой горы с поросшей лесом вершиной.

С порога он послал девушке прощальный привет, полный сожалений и смирения.

Но едва он всем сердцем и взмахом руки попрощался с Катрин, как на ум ему пришла одна мысль.

Катрин вольна запрещать ему ехать с нею вместе, но она не может помешать ему идти следом за ней.

Катрин вольна сказать Питу: «Я не желаю вас видеть», но она не может ему сказать: «Запрещаю вам смотреть на меня».

Итак, Питу подумал, что все равно делать ему нечего и ничто на свете не воспрепятствует ему пройтись вдоль леса по той же дороге, по которой скачет Катрин. Таким образом, он останется незамеченным, а сам издали будет видеть ее сквозь деревья.

От фермы до Ферте-Милона было не более полутора лье. Полтора лье туда да полтора обратно – разве для Питу это расстояние?

К тому же Катрин выедет на дорогу по проселку, идущему углом к лесу. Срезав угол, Питу сэкономит четверть лье. И весь путь до Ферте-Милона и обратно составит не более двух с половиной лье.

А два с половиной лье не напугают человека, который словно ограбил Мальчика-с-пальчика и отобрал у него сапоги-скороходы, которые тот стащил у Людоеда.

Едва план созрел в голове у Питу, он ринулся его исполнять.

Когда Катрин выезжала на большую дорогу, Питу, прячась в высокой ржи, добрался до лесу.

Еще миг, и он очутился на опушке, а там перескочил через ров и устремился в лес с проворством вспугнутой дикой козы, хотя и без ее грации.

Так он бежал около четверти часа и наконец заметил просвет в том месте, где была дорога.

Там он остановился и прислонился к шероховатому стволу огромного дуба, за которым его невозможно было увидеть. Он был уверен, что обогнал Катрин.

Но он прождал десять минут, даже четверть часа и никого не увидел.

Может быть, она что-нибудь позабыла на ферме и вернулась? Вероятно, так оно и было.

Питу с величайшими предосторожностями приблизился к дороге, высунул голову из-за толстого бука, который рос прямо в придорожной канаве, и осмотрел всю дорогу до самого поля, благо она была прямая как стрела и хорошо просматривалась, но не увидел ни души.

Катрин что-нибудь забыла и вернулась на ферму.

Питу вновь зашагал. Если Катрин еще не доехала до фермы, он увидит, как она возвращается, если доехала – увидит, как она покидает ферму.

Питу семимильными шагами понесся к полю.

Он шел по песочной обочине дороги, там ему было мягче идти, и вдруг застыл на месте.

Катрин ехала на иноходце.

Иноходец свернул с большой дороги, свернул с обочины на узкую тропку; у поворота на столбе было написано:

ТРОПА ОТ ДОРОГИ В ФЕРТЕ-МИЛОН ДО БУРСОНА.

Питу поднял глаза и увидал вдали, на другом конце тропы, на фоне голубоватого леса белую лошадь и красный казакин м-ль Бийо.

Она была далеко, но для Питу, как мы знаем, не существовало больших расстояний.

– Эге! – вскричал Питу, снова устремляясь в лес. – Значит, она поехала не в Ферте-Милон, а в Бурсон! Но я не ошибся. Она несколько раз повторяла, что едет в Ферте-Милон, ей дали поручение в Ферте-Милон. Да и мамаша Бийо говорила про Ферте-Милон.

Так рассуждал Питу, а сам бежал и бежал, торопясь все пуще и пуще; он несся как угорелый.

Его влекло вперед подозрение – чувство, с которого начинается ревность, и Питу был не просто двуногое: он казался одной из тех летательных машин, которые так замечательно придумывали Дедал и прочие механики древности и, к сожалению, так дурно осуществляли.

Он был точь-в-точь похож на тех соломенных человечков, которые вращаются под дуновением ветра на лотках у торговцев игрушками.

Руки, ноги, голова – все крутится, вертится, разлетается.

Огромные ноги Питу промахивали по пять футов с каждым шагом; руки, похожие на два валька, насаженные на палку, загребали воздух подобно веслам. Всем лицом – ртом, ноздрями, глазами – он вбирал в себя воздух и шумно выдыхал его.

Ни один конь на свете не отдавался бегу с такой страстью.

Когда Питу заметил Катрин, их разделяло более полулье; за то время, пока он преодолел это расстояние, девушка едва успела отъехать вперед на четверть лье.

Он бежал вдвое быстрее лошади, трусившей рысцой.

И наконец он поравнялся с девушкой, следуя параллельно ее тропе.

Теперь он гнался за ней не только для того, чтобы ее видеть, – он хотел ее выследить.

Она солгала. Зачем?

Как бы то ни было, следовало вывести ее на чистую воду, чтобы получить перед ней преимущество.

Питу нырнул головой в папоротник и терновник, сокрушая преграды каской и при случае пуская в ход саблю.

Между тем Катрин ехала теперь шагом, и треск ломающихся ветвей то и дело долетал до нее, заставляя прислушиваться и лошадь и всадницу.

Тогда Питу, не сводивший глаз с девушки, останавливался и переводил дыхание; он давал ей время успокоиться.

Но это не могло продолжаться долго, и в самом деле, вскоре кое-что случилось.

Внезапно Питу услышал, как лошадь под Катрин заржала и в ответ раздалось другое ржание.

Второй лошади, той, что откликнулась, было еще не видать.

Но Катрин огрела Каде хлыстиком из падуба, и Каде, передохнув одно мгновение, вновь перешел на крупную рысь.

Спустя пять минут быстрой скачки Катрин повстречалась с всадником, который скакал ей навстречу так же поспешно, как она.

Катрин осадила лошадь столь быстро и неожиданно, что бедный Питу