Мерцающий остров - Елена Владимировна Крыжановская

— Да. Довольно скоро. По глазам понятно, когда кто-то не очень голоден и ведёт свободную жизнь вне банды.

— Что сделала «наседка»?

— Сказала, что очень гордится мной. Наказывать не стала, привела меня на экзамен к маэстро в настоящую воровскую банду.

— Даже не пыталась отнять твои деньги?

— Она знала, если меня примут, ей заплатят намного больше за юный талант. Меня приняли. Там уж я научился многому. Манерам, игре в карты, вести светские беседы, выбирать модные галстуки, танцевать, делать комплементы дамам разного возраста и положения, есть ножом и вилкой. И когда заметил, что живу в трущобах, а почти каждый вечер провожу в сверкающих зеркальных залах с хрустальными люстрами, золочеными вилками и тонким фарфором, или в бархатных ложах, понял — это и есть моё место в жизни.

— Животных ты ещё с улицы любишь?

— Я? Никогда не замечал за собой. Скорее, считал, что недолюбливаю их. Нахлебники!

Бабочка звонко расхохоталась.

— Пойди, Тришке расскажи!

— Это невероятное нежданное исключение, — Шакли с полным недоумением развел руками. — Просто я раньше не видел медлисов. Откуда мне знать, что такие существа бывают на свете. Я всегда считал, что самые воровские животные — обезьянки, а самые умные — коты. Они настолько умело устроились, что могут позволить себе не работать. Кошки суетятся, заботятся о хозяевах или детях, ловят мышей, а коты только валяются на подушках, орут и дерутся. Иногда, если не повезло с хозяевами, попрошайничают или грабят. Если повезло — тоже. А котята — просто милые и с них этого довольно. Они — как люди, но коты — хозяева жизни. Я учился у них и завидовал, потому недолюбливал. Кто же знал… Вообще, я и лес не особо люблю. Я — городская крыса, дитя подворотен, подвалов и крыш!

Бабочка ласково провела ему пальцами по щеке:

— Ты не крыса. Шакал — дитя бескрайних степных просторов. Умеет рыть норы, но и без норы не пропадёт. Хитрый, жадный, трусливый и одновременно смелый до безрассудства. Потому что наглый. И ценит свою свободу. Он почти одинокий волк, только помельче. Или стоило назвать тебя лисом?

— Ты выбирала!

— Я не могла выбрать имя, так созвучное моему. Это было уж слишком. Говоришь, сразу почувствовал в Тришке родственную душу? А я — в тебе.

— Так зачем ты мне отказываешь, сестрёнка?

— Не отказываю. Не хочу нарушить нашу гармонию родственных душ. Сейчас не время для лишних переживаний, понимаешь?

— Почему? — Шакли вернул жест, погладив ее по щеке и по волосам. Бабочка запрокинула голову и потерлась об его руку, как кошка.

— Потому что мне страшно. Не хочу бояться ещё и тебя.

— Ты боишься повредить мне? Или наоборот? — уточнил игрок.

— Сама не знаю, братец. Возможно и то, и то. Мы так мало друг друга знаем. По времени мало. Ещё не привыкли. Ещё не так страшно вдруг потерять. Понимаешь?

— Понял. Ты не хочешь сближения, пока не все карты на руках. Чтобы при дальнейшем раскладе мы внезапно не оказались по разные стороны баррикад, — грустно кивнул Шакли. — Ты права. Такие как мы не должны доверять никому. Но теперь я верю в исключения из самых разумных правил. Тебе нужно время? Бери. Если доведётся проверить друг дружку в серьезном деле, я тоже надеюсь не разочароваться в тебе. И тогда…

— Тогда, — улыбнулась Бабочка-Халиса.

Одни долго смотрели друг дружке в глаза, дожидаясь, кто первый моргнёт. Вопреки соглашению и своим опасениям, внезапно потянулись навстречу, обнялись, стали яростно целоваться, чуть ли не кусаясь. Потом смеялись, отбивались, ускользая и снова сплетаясь руками и губами. До любовных ласк всерьез не дошло, они беззаботно играли, точно котята, которые, то лижутся, то царапаются, не думая ни о чём, кроме охотничьего азарта. Звериное чутье не давало им полностью отдаться друг другу, но не давало и разойтись. Они должны были так набегаться, насмеяться, устать, чтобы уснуть в объятьях друг дружки, по-другому никак. И они действительно свалились на поляне без сил.

Из кустов медлис с научным интересом наблюдал за людьми, машинально обгрызая кожуру бу-каштана.

34

* * *

— Пусть играют, — кивнул вертолов, когда Тень сообщила ему о терзаниях Бабочки и шакала. — Меня больше волнует, где наши разведчики. Дашь мне знать, когда они спустятся и войдут в Юзефель.

Ойра махнула длиннейшим полосатым хвостом, подпрыгнула, взмыла птицей и зависла над обрывом. Изгибы тропы скрывали от нее путешественников. Но ворота, прорезанные в деревянном частоколе, окружающем городок, для орлиного зрения были как на ладони. Ещё не скоро, но в поле зрения Тени, перед воротами мелькнули две точки: темная и красная. Верен и Аванта спустились с горы.

— Входной пошлины и жесткой охраны нет, их впустили, — понял Сильф, когда на плечо ему вспрыгнула невесомая полупрозрачная циветта. — Что значит, этот городок как бы существует, но его как бы нет? Он же не мерцает! А… в этом смысле, у Юзефеля недавно появилась призрачная часть. Ясно. Что ж, удачного им похода. Я почему-то волнуюсь.

Тень потерлась остренькой мордочкой о его щёку, намекая, что волноваться не о чем. Верен не пропадет.

* * *

Когда ему надоело слушать нарочитое шуршание, чавканье и тяжкие вздохи в кустах, Шакли с усилием встал. Оставил Бабочку нежиться на солнечной полянке, сам взял мешок и отправился на сбор бу-каштанов. Медлис топал следом, держась на расстоянии. Но его вздохи и сопение всё равно долетали до ушей Шакли. Медлис бормотал что-то горестное, по смыслу близкое к «нас на девку променял».

Через полчаса непрерывного бурчания за спиной, игрок не выдержал:

— Друг мой, крайне неучтиво так высказываться о нашей спутнице. Я точно не понимаю, какой образ ты использовал и не хочу уточнять у вертолова, но в чём я совершенно уверен, что если бы ты встретил симпатичную медлису… Медлисицу? Сияющую кошку? Разве я строил бы такую недовольную морду? Никогда! Бабочка мне нравится, очень нравится. Признаю. Но это никак не влияет на мужскую дружбу! Если ты, разумеется, не собираешься отбить у меня девушку. Меня сочтут наивным, но я почему-то верю, что ты не настолько коварный и лицемерный зверь. Всеми лапами против, демонстрируешь, как тебе не нравится моё увлечение, а сам…

Тришка фыркнул. Вроде бы даже не презрительно, а от смеха. Шакли верил, что