Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

— С богом! Считай, что я тебя пропил, мне все одно. Возьми яблок на дорогу и иди! Зима придет — что тебе зимой в саду делать? А люди помирают и зимой, даже поболее! Вот и будешь для них гробы делать, а что?

Покидая монастырский сад, Артемка пожалел, что приходится расставаться с Ферапонтом, к которому он все же успел привыкнуть. Ему было жаль и свою тоненькую яблоньку, жаль, что он не дождался ее первых плодов.

В город

В Широкове крестьяне справляли престольный праздник — спасов день. Багров отпустил Артемку.

— Пойди погуляй, погляди на праздник, но к вечеру дома будь, — приказал он.

Мальчик кивнул. Модест Донатович схватил его за руку:

— Ты как отвечаешь? Я тебе кто? Я тебе хозяин теперь. Стало быть, отвечать должен уважительно: «Слушаюсь, хозяин». Ну?

— Слушаюсь, хозяин, — пробормотал Артемка.

Багров повернулся и пошел к дому Мелитины. Артемка побежал в село проститься с дядькой Ерофеем.

В Широкове уже шумел народ...

Из распахнутых настежь окон неслись визгливые женские голоса. По улице села ходили ошалевшие от водки мужики. Нестройно, пьяными голосами орали песни шатавшиеся группами по селу парни и девки. Артемка, пробегая мимо них, остановился.

— Ты чего, приютский? — угрожающим голосом крикнул деревенский. — Пошел, пока штаны не содрали тебе да стрекавой не нахлестали.

— Скажи своим долгогривым, чтоб на улицу сегодня нос не совали. А то быстро проучим... — поддержал дружка другой парень.

Артемка не понял, почему его гонят, почему нельзя появиться на улице монахам. Он решил спросить об этом дядьку Ерофея.

Ерофей жил на самой окраине села в старой избе, позеленевшей от времени. Солома на крыше была старая, даже слабый ветер выдергивал из нее длинные грязные пряди и гнал по улице. «Авдоха сердится, из Ерофеевой бороды клочья летят», — смеялись на селе.

Ерофей был самый последний бедняк; единственным его богатством была коза — тощая, с мутными бельмами на глазах. Кормился Ерофей тем, что делал рожки́ и свистульки из глины, затейливых петухов и потешных матрешек. Широковские гончарные и костяные изделия, а также кружева и игрушки каждый месяц отправляли в Питер и в Москву кулаки-скупщики.

Пожалуй, из всех широковцев одного только Ерофея и любил Артемка, — любил той непонятной любовью, которая появляется у одиноких и забитых жизнью детей к таким же одиноким и горемычным людям.

Ерофея Артемка застал сидящим на кровати под полатями; был он в одном исподнем из домашнего холста и держался за живот. Повернув голову и увидев гостя, бедняк с трудом проговорил:

— А, ероха-воха, пришел!

Артемка остановился возле кровати... По лбу Ерофея скатывались крупные капли пота, а дышал он тяжело, с каким-то присвистом.

— Что с вами, дядя Ерофей?

— Охти мне, помираю, Артюша. Брюхом исхожу.

Мальчик смущенно молчал.

— Ой, смертынька моя, — застонал Ерофей. — Точно кишки рвет. Все мое нутро изныло...

— Хотите, я вам самовар поставлю, вы крепкого чаю выпейте — легче будет; дядя Ферапонт так делает.

— Чай-то мой — лист смородиновый... А и верно: выпью, может полегчает.

Когда самовар вскипел, Артемка напоил своего знакомца чаем. Поглаживая ввалившийся живот, Ерофей глубоко вздохнул, сел на кровати, свесив тонкие ноги с желтыми пятками.

— Ты что, за рожком пришел? Не сделал я еще тебе рожка-то. Видишь — захворал и не сделал. Ослаб весь. Думал уже, ероха-воха, смертынька приходит. Ладно, ты пришел, а то мне чаю самому и не сготовить бы. Чего ты смурно́й такой?

— Да так! — пожал плечами Артемка. — Проститься пришел.

— Как так проститься? — не сразу понял Ерофей. — Я еще погожу помирать-то.

— Да нет же! — испуганно воскликнул мальчик. — Я уезжаю. В город еду. Меня тетки Мелитины брат к себе берет.

— Это Модест-то? Э, парень... — Ерофей даже привстал на своих тонких, трясущихся от слабости ногах. — Зря ты соглашаешься! Сам надумал или как?

Артем рассказал ему все, и Ерофей, тряся бороденкой, приговаривая по обыкновению: «Ах ты, ероха-воха», полез под кровать, выдвинул оттуда корзинку. Порывшись в ней, достал затейливо выделанную и пестро раскрашенную свистульку.

— Вот, гляди-ко, петух какой. Возьми на память. Подуй в хвост, да не бойся, чай, не клюнет.

Он сам подул в дырочку, проделанную в петушином хвосте, и рассмеялся, как ребенок, тоненькому протяжному звуку. Придерживая одной рукой сползающие исподники, другой он неловко притянул к себе Артемку, ткнулся бороденкой ему в щеку и сунул в руку петуха. Подтолкнув мальца к дверям, строго сказал:

— Ну, иди уж... много вас таких по белу свету без призору ходит... Может, увидимся еще.

* * *

К концу дня Модест Донатович и Артемка налегке вышли из дома Мелитины. Предстояло идти пешком верст двадцать пять, и хозяин решил, что лучше пуститься в путь ночью: дни стояли жаркие и душные.

Едва они вышли за околицу и поднялись на пригорок, через который переваливала дорога, как Багров остановился и, подслеповато щуря глаза, спросил:

— Чего это там, не видишь?

— Где? — стал осматриваться Артемка.

— Да вон, у реки. Никак мужики драться собрались... Пойдем поглядим! Страсть люблю смотреть, как мужики шумят. — И он первым сбежал с пригорка.

За ним побежал и Артемка.

Внизу, на заливном лугу, стояли рядом друг против друга монахи и мужики... Монахи, воспользовавшись тем, что село гуляет, втихомолку начали косить спорный участок заливных лугов. Монастырь считал этот участок своим, а мужики — своим. Монахи уже успели немало накосить, когда прибежали на луг рассвирепевшие мужики. Шум, крики, ругань. У монастырских в руках — косы, у мужиков — дреколье. Вот-вот схватятся.

Модест Донатович весь подался вперед, не спуская глаз с гудящей от криков толпы. С нетерпением ждал начала драки. Артемка же с ужасом смотрел на озверевшие в злобе лица, на сверкавшие косы и на тяжелые палки.

А монахи и мужики все громче орали, все ближе и ближе подступали друг к другу, размахивая косами и жердями. Над лугами пронесся протяжный многоголосый крик:

— Бей длинногривых! Дави божьих угодников!

— Э-э-э!.. О-о-о!..

И в это время Артемка увидел своих приютских приятелей, шнырявших поблизости. Он кинулся к ним. Теперь он уже знал, как остановить дикое побоище... Как-то раз дядя Ерофей рассказал ему про пожар, который уничтожил