Урманов дар - Женя Гравис

заорал и едва не выронил огарок на солому. Еще не хватало хлев спалить. Никак, хлевник шалит, морок наводит? Данька мелко перекрестился, три раза сплюнул через левое плечо и прошептал: «Не балуй».

Хруст прекратился, и Данька осторожно поднес свечу поближе.

Так и есть. Черная морда. Никуда не делась. Вместо невзрачного Тишки в углу стоял вороной как ночь конь. И какой! Всем коням конь. Высокий, статный, с налитыми мышцами, что перекатывались под глянцевой шкурой.

– Тишка, это ты? – испуганно спросил Данька.

Конь кивнул, словно понял вопрос.

Данька осторожно протянул руку и коснулся морды. А вдруг мерещится? На ощупь конь был гладкий и горячий – как печка.

«Волшебный», – подумал Данька. Другое объяснение ему в голову не пришло. Видимо, Тишка был заколдован, а теперь вдруг… расколдовался. Выходит, что так. Вот матушка обрадуется! Такого коня и соседям показать не жалко. И проехаться перед всеми! И чтобы Аленка непременно увидела, как Данька на таком красивом коне хорош…

Рука сама потянулась к висящей на гвозде уздечке. Надо попробовать прямо сейчас!

Конь вел себя на удивление смирно, дал себя взнуздать и вывести на улицу. При свете луны он оказался еще прекраснее. Шкура лоснилась и переливалась, уши чутко вздрагивали, шея изгибалась дугой, а с нее свешивалась густая грива – длинная и волнистая. В такую красные банты вплести – ни одна Аленка не устоит!

Данька подтащил чурбак, не без труда забрался на высокую спину, подтянул повод и слегка сжал босыми пятками бока.

Конь стронулся с места так быстро и внезапно, что Данька едва не выпустил упряжь и не свалился вниз. А Тишка (хотя какой он теперь Тишка?) с шага и рыси почти сразу перешел в галоп и понесся вдоль кромки леса, по краю деревни – к полям и реке. Данька держался крепко – все местные мальчишки с малолетства умеют ездить верхом и без всякого седла. Но на деревенских лошадках долго не поскачешь – костлявые они или слишком жилистые, привычные неторопливо по пашне идти или тащить телегу.

А тут не конь – птица! Спина широкая, поступь легкая, резвая. От быстроты захватывало дух, и Даньке хотелось орать в полный голос от восторга. Но он не стал – не хватало еще разбудить кого-нибудь. Испугался было на мгновение, что конь в темноте вдруг попадет ногой в яму или запнется о корягу, но тот безошибочно находил тропу и не сбавлял темпа. Даньке даже показалось, что глаза у коня светятся призрачным огненным светом, и изнутри оскаленной морды пробиваются красноватые всполохи. Наверное, все-таки показалось. Чего ночью только не привидится?

Конь пронесся стрелой по одному полю, выскочил на другое, где днем паслись деревенские коровы, и повернул к реке. «Наверное, пить хочет», – подумал Данька и потянул левый повод. Тут, за полем, высокий обрыв, а вот слева как раз удобный пологий спуск. Конь не обратил на повод никакого внимания и продолжал скакать прямо. Данька дернул сильнее. И снова без толку. Вот глупая скотина, хоть и красивая!

Кромка поля стремительно приближалась, а конь и не думал сбавить ход.

– Стой, дурак! – заорал Данька и дернул поводья на себя изо всех сил. Руки вдруг стали очень мокрыми, а каждый удар копыт о землю отдавался глухим толчком в груди.

Конь дернул головой резко и злобно, чуть не вырвав лямки из потных ладоней, и еще больше ускорился.

«Убьемся же оба! – запаниковал Данька. – Надо прыгать!».

Он свесил голову вбок, прикидывая, где трава будет повыше… Но понял, что прыгать уже поздно.

Конь взлетел над обрывом и… не упал, но вдруг продолжил стремительный галоп уже по воздуху. Это было совсем страшно и непонятно. Разве можно скакать в пустоте, без опоры под ногами? Данька скрючился на широкой спине, сжимая изо всех сил колени. И куда теперь прыгать? В воду? Внизу неприветливо блестела в лунном свете холодная река Утка. Туда и днем соваться опасно, если не знаешь, где омуты, а ночью – просто смерть.

А конь не просто топтал ногами воздух, а забирался все выше – как на гору. А что если он так до облаков доберется? Или вообще – до луны? Там же, наверное, очень холодно. Ветер, если честно, уже начал Даньку пробирать. От долгой скачки он вспотел, и теперь мокрая рубаха неприятно холодила спину. Ног он почти не чувствовал, а пальцы рук совсем онемели.

Вот тебе и волшебный конь. Вот тебе и чудесное приключение.

«Он не смог меня сбросить и теперь заморозит до смерти, – с ужасом подумал Данька. – Права матушка – олух я непутевый. Она ведь даже тела моего не отыщет. Окочурюсь тут и упаду где-нибудь в лесу. А там волки съедят».

Навернулась слеза и тут же остыла, сдулась ветром, оставив за собой ледяную дорожку. Данька пугливо поглядел вниз – деревья там были совсем маленькие, а редкие огоньки Кологреевки остались позади. А конь ничуть не устал – все так же скакал быстрым галопом, не обращая никакого внимания на всадника. Данька попытался было еще раз дернуть повод и стукнуть коня пятками. Куда там? С таким же успехом муха может кусать корову, и та ухом не шевельнет. А если сильно куснуть – еще и хвостом может прихлопнуть. И конь, наверное, тоже мог сбросить Даньку, резко взбрыкнув один раз, но почему-то этого не делал.

Морочит. Вымотать хочет. До гибели. Вот и конец.

Данька зажмурил глаза от ужаса, а когда открыл снова, то увидел летящую рядом сороку. Глаз у птицы был ярко-синий, светящийся в темноте. И очень ехидный. Сорока вдруг вырвалась вперед, сделала крутой вираж, вращая хвостом, и уселась на голову коня, прямо между ушей. Скакун на это не обратил никакого внимания. А сорока уставилась на Даньку, и вид у нее был насмешливый и злорадный. Точь-в-точь как у матушки.

– Ну что, дурак, накатался? – спросила сорока.

«Видать, я умом тронулся или помер, – подумал Данька. – Раз со мной птицы разговаривают». Но на всякий случай кивнул.

– Как есть дурак, – сорока наклонила голову влево, потом вправо. – На богатыря ты не похож. Зачем на Тулпара залез?

– Н-на к-кого? – спросил Данька, с трудом разжав замерзшие губы, и изо рта его вместе со словами вылетело облачко пара.

– Да ты совсем болван, – расхохоталась сорока и чуть не упала, но в последний момент цепко сжала коготками густую гриву. – Тулпар – волшебный конь, норовистый. Всякий может его взнуздать, но не всякий – удержаться. И не всякий – приручить.

– П-помоги, – прошептал Данька. – К-как его