Урманов дар - Женя Гравис

Райка волновалась, и часто хлопала длинными ресницами. Вид у нее был такой несчастный и заискивающий, что Ульянке стало неловко. Еще год назад она и сама так стояла перед Аленкой, ожидая похвалы и одобрения. Чтобы приняли и признали своей.

Сейчас Ульянке почему-то было немного стыдно за Райку. И одновременно радостно, что это не ей, Ульянке, сейчас приходится заслуживать дружбы и воровать из дома ради этого малиновую пастилу.

Пастила у Райкиной матери и вправду была диво как хороша. Муж-татарин научил, но строго-настрого запретил раскрывать секрет. Все лето и осень Райка с матерью готовили сладости из ягод и фруктов, а дядька Сабир возил их в Покровку, где пастилу раскупали влет. Так-то он Сергей Хасанович после крещения стал, но местные все равно по-старому зовут, привыкли. За товаром Сабир следил дотошно, а рука у него была крепкая. Узнает – влетит Райке.

– В следующий раз больше неси, тут на один укус всего, – Аленка развернула трубочку и разорвала ее надвое, протянув половину Веське. – На вот, подели на всех.

Веська так же располовинила угощение и отправила кусок дальше. До последней Милки доехал совсем уж крохотный ломтик. Некоторое время все сидели молча, блаженствуя.

– Хорошо, но мало, – подытожила Аленка. – Расчеши-ка мне, Райка, волосы. И косу переплети.

– Ага, – Райка резво подскочила и схватила протянутый гребешок – деревянный, с перламутровыми вставками. Батюшкин подарок.

– Ну, что молчим, подруженьки? Али ничего нового не узнали? – спросила Аленка.

– Да какие новости после твоей-то, – ответила Ульянка. – Такую ничем не перешибешь.

– И то верно. Но про меня еще успеем наболтаться. Что у нас в деревне происходит?

– У Ханифы Семеновские мальчишки редиску на огороде подергали, – вставила Любава.

– Олухи, – бросила Веська. – Проклянет же, с нее станется.

– Она ж не ведьма – травница.

– А все едино…

– Скукотища, – вздохнула Аленка. – Эй, ты волосья-то не дергай! Руки как грабли!

– Прости-прости, я нечаянно.

– Бобриха сегодня снова Даньку распекала, – сказала Ульянка. – Она его за новой лошадью послала, а он уродца купил.

– Под себя что ли подбирал? – засмеялась Аленка. – Вот тупица! Шибко страшный уродец-то?

Ульянка вспомнила, как утром пожалела неказистого конька, который показался ей скорее несчастным, чем уродливым. Но вслух почему-то сказала:

– Как коловертыш в полнолуние. Кривой, косой, глаза навыкат.

– Ну, точно весь в Даньку. И достанется же кому-то такое… Может, Милка, тебе, а? Пойдешь за него?

– Не, – она замотала головой. – Чудной он.

– А ему Милка и не нужна. Он, Аленка, на тебя глаз положил. Видно же, как ходит, вздыхает, – ехидно вставила Веська.

– Вздыхает, говоришь, – хитро прищурилась Аленка. – А не позвать ли мне его на свидание?

– Ты что? – ахнула Любава. – А как же твой жених?

– Так он не узнает. Да и я не приду. Это ж розыгрыш будет. Шутка.

– Надо место выбрать какое-нибудь… укромное.

– Погост, – усмехнувшись, предложила Веська.

– Точно! Погост – это хорошо. Скажем, в полночь, а?

– Брр… – поежилась Милка. – Ночью на погосте страшно.

– Так в том и вся забава! Пусть потомится там, подождет…

«Недобрая шутка», – подумала про себя Ульянка, но вслух озвучивать возражение не стала. Аленка такие розыгрыши очень любила. Ну, а Данька… сам дурак. Если раньше не догадался, что такая девушка ему не по зубам, может, после неудачного свидания додумается.

– Так и сделаем! – хлопнула Аленка в ладоши. – На днях и позову. С конем. А вы – никому, поняли? Узнаю – волосья вырву. Ты, Райка, закончила?

Аленка перекинула косу через плечо, придирчиво рассмотрела плетение и нарядный красный бант:

– Смотри-ка, ладно постаралась. Легкая у тебя рука.

– Волосы у тебя, Алена, красивые, – Райка смутилась и затеребила кончик своей косички – тощей и короткой.

– А ты шибко не хвали. Сглазишь еще, с тебя станется.

*ата (татарс.) – отец

Глава 3

Глава 3

Данька заканчивал чинить дверь сарая, когда на крыльце появилась Бобриха и нахмурилась, наблюдая за его работой.

Взгляд этот Даньке был хорошо знаком. Сейчас матушка будет давать непрошеные советы. Никогда без этого не обходится.

Он взял маленькую дощечку, примерил так и сяк. По уму бы, конечно, дверь эту совсем снять и новую поставить. А то выглядит как сшитое из разноцветных лоскутов старое одеяло – то здесь кусок отломится, то там гвоздь выпадет. Но матушка бережливая, считает, что вещь должна служить до последнего вздоха – пока в труху не развалится.

Данька приставил дощечку к двери, взял гвоздь, примерился молотком, замахнулся…

– Да куда ж ты бьешь! – раздался недовольный крик с крыльца, и Данька, дернувшись, заехал себе по пальцу и зашипел от боли. – Бестолочь!

Вот всегда так. Она нарочно что ли? Данька переставил гвоздь и забил его в дерево тремя точными ударами. Потом взял плошку с жиром, смазал петли…

– Готово, – буркнул он. – Принимай работу.

– Работу, – хмыкнула Бобриха. – Пару минут молотком помахал – это ж разве работа?

Подошла и придирчиво осмотрела дверь, помахала створкой туда-сюда. По лицу сложно было сказать, осталась ли она довольна. Но похвалы за свой труд Данька не услышал, как и благодарности. Да и не ждал ни того, ни другого, откровенно говоря.

Бобриха распахнула дверь и заглянула внутрь.

– Так…

В ее голосе Данька снова уловил знакомые нотки. Думает, чем бы еще его загрузить. Как будто он сам не знает.

– Сено, – наконец выдала матушка. – А сена-то нет! Ты куда смотрел? А я тебе говорила, что кончается! А ты? Болван. Что стоишь? Запрягай свое чучело, езжайте на поле. Да поживее двигайся!

Данька обреченно кивнул, хотя на самом деле очень обрадовался. Только показывать этого нельзя было. Зато теперь можно без криков и понуканий спокойно себе прокатиться, никуда не торопясь.

Через полчаса они с Тишкой, запряженным в телегу, медленно вышли со двора.

– Понимаешь, Тишка, нам с тобой просто надо совершить подвиг, и тогда Аленка обратит на меня внимание, – рассуждал вслух Данька, ведя конька под уздцы.

Тишка послушно кивал, но, кажется, мало понимал, что такое подвиг. Нет, про подвиги это надо с его второй ипостасью говорить – с Тулпаром. А он до захода солнца не появится.

Данька вздохнул и потрепал конька по шее.

Видимо, подвиг придется самому сообразить. Данька на ходу выдернул травинку с обочины и начал медленно жевать. Так думалось лучше.

Про подвиги он знал немного. В Покровке на ярмарке, помнится, один дядька лубочными картинками торговал. Красивые. Половину букв Данька не разобрал – не успел азбуку в церковной школе доучить. В восемь Данькиных лет Бобриха на учение ходить