Коммодор - Патрик О'Брайан

Хинеджа, лорд Мелвилл, возглавлял Адмиралтейство и мог себе такое позволить. – Нет. Решение было вынесено на пятьсот с лишним, – в пользу той же молодой особы, к сожалению, или, скорее, ее печально известного адвоката, – но даже с учетом судебных издержек и процентов, уверен, тысячи хватило бы с лихвой.

Некоторое время они говорили об арестах за долги, приставах, долговых тюрьмах и тому подобном, демонстрируя глубокие и приобретенные горьким опытом знания в этой области, и вскоре Джек согласился, что тысяча поможет его другу продержаться до тех пор, пока он не получит свое давно не выплачивавшееся жалованье и не встретится с управляющим своим шотландским поместьем, ведь с таким медленным, громоздким и невезучим судном, как "Береника", не могло быть и речи о призовых деньгах, особенно в таком бесперспективном плавании.

– Я чувствую себя таким счастливым, Джек, – сказал Дандас. – Чек в банке Хоара – ведь это ваш банк, насколько я помню, – будет подобен щиту самого Аякса, когда я сойду на берег.

– Нет ничего лучше золота, чтобы сразу удовлетворить требования любого стряпчего.

– Вы глаголете истину, любезный Джек. Но даже если бы у вас было золото, – вы же не скажете, что у вас есть золото, английское золото, Джек? – чтобы отсчитать тысячу гиней, потребовались бы часы.

– Господь с вами, Хинедж. Все это утро и большую часть дня Том, Адамс и я считали и взвешивали, как банда ростовщиков, собирая мешки денег, чтобы произвести окончательный расчет команды, когда мы бросим якорь в Шелмерстоне. Доктор тоже помогал, роясь в наших кучах и вытаскивая все древние монеты, – кажется, среди них было несколько с изображением Юлия Цезаря и Навуходоносора, и он прижимал к груди ирландскую монету под названием "инчикинский пистоль"[7], смеясь от удовольствия, – но он сбил нас со счета, и мне пришлось попросить его уйти, очень убедительно попросить. Когда он ушел, мы снова принялись сортировать и считать, сортировать, считать и взвешивать, закончив только перед самым обедом. В тех больших мешках, что стоят слева от рундука у кормового окна, по тысяче гиней в каждом, – это часть доли самого корабля, – в то время как в мешках поменьше – мохуры, дукаты, луидоры, джо и всевозможное иностранное золото на вес по пятьсот гиней в каждом; а в сундуках вдоль борта и внизу, в хлебной кладовой, хранятся мешочки с сотнями серебром, тоже по весу; их так много, что корабль оседает на корму, и я буду рад, когда их уложат получше. Возьмите один мешок с тысячей слева. Я мог бы в мгновение ока отсчитать вам ту же сумму из остального, но серебро было бы слишком тяжелым для вас.

– Да благословит вас Бог, Джек, – сказал Дандас, подбрасывая удобный мешочек в руке. – Даже этот весит килограмм семь, ха-ха-ха!

В этот момент пробило четыре склянки на кладбищенской вахте, и за этим почти сразу послышались приказы и отдаленные голоса на палубе; однако это не были обычные звуки, которые предшествуют повороту, и оба капитана внимательно прислушались, а Хинедж все еще бережно держал мешочек в руке, как рождественский пудинг. Через несколько мгновений в каюту ворвался вымокший однорукий мичман и закричал:

– Прошу прощения, сэр, но мистер Уилкинс просит передать наилучшие пожелания и доложить, что в трех километрах с наветренной стороны находится судно, – кажется, что семидесятичетырехпушечное, во всяком случае, двухдечный корабль, – и ему не совсем понравился их ответ на опознавательный сигнал.

– Благодарю вас, мистер Рид, – ответил Джек. – Я сейчас же поднимусь на палубу.

– И, пожалуйста, будьте так добры, разбудите моих гребцов, – крикнул Дандас, засовывая мешочек за пазуху и застегивая поверх него жилет, и, когда Рид ушел, добавил: – Джек, премного вам благодарен, я должен вернуться на свой корабль. Пробейте боевую тревогу и подойдите на расстояние окрика, – Он был старше в производстве в капитаны. – и хотя у "Береники" некомплект матросов, я полагаю, что вместе мы сможем справиться с любым из семидесятичетырехпушечных кораблей, что бороздят моря.

Пока на холодных и сырых шканцах глаза Джека привыкали к относительной темноте, Дандас неуклюже, на ощупь спустился в раскачивающуюся шлюпку, осторожно придерживая живот. Темнота была относительной, потому что теперь убывающая горбатая луна посылала достаточно света сквозь низкие облака, чтобы он смог разглядеть белое пятно в наветренной стороне, в котором, когда он навел свою подзорную трубу, можно было различить марсели и нижние паруса и двойной ряд освещенных орудийных портов. Но почти все его внимание было приковано к ответу на опознавательный сигнал, который отличал друга от врага. Это была цепочка из трех фонарей, самый верхний из которых постоянно мигал. Их должно было быть четыре.

– Я повторил, что не понял сигнал, сэр, – сказал Рид. – Но они так и оставили свой ответ без изменений.

Джек кивнул.

– Бейте боевую тревогу и прибавьте парусов, чтобы подойти ближе к "Беренике".

– Свистать всех наверх и бить боевую тревогу! – заревел Уилкинс застывшему на мгновение помощнику боцмана. – Эй там, на баке, фока-стаксель и полный кливер!

"Сюрприз" был в полном порядке: он повидал много сражений, и его экипаж постоянно готовили к новым боям. По команде фрегат мог превратиться из корабля с погашенными огнями, где три четверти экипажа спали, в ярко освещенное военное судно с выкаченными из портов орудиями, натянутыми вдоль бортов койками и закрытыми экранами зарядными ящиками, где каждый матрос находился на своем привычном, заранее назначенном месте, со всеми своими товарищами, готовый вступить в бой. Но сделать это в тишине было невозможно, и именно грохот барабана, приглушенный топот четырехсот ног и скрип лафетов вывели Стивена Мэтьюрина из глубокого и безмятежного сна.

Он довольно рано покинул общество Джека и Дандаса, поскольку был чем-то вроде сдерживающего фактора для их воспоминаний; и в любом случае после первого часа очень подробные рассказы о войне на море доводили его чуть ли не до слез. Они произнесли обычный субботний тост за жен и возлюбленных, а Дандас сказал особые комплименты в адрес Софи и Дианы, потребовав, чтобы все осушили полные бокалы до дна. Поэтому Стивен, человек обычно воздержанный и худощавый, весивший всего килограмм шестьдесят, выпил гораздо больше своих обычных двух-трех стаканов и решил удалиться в свою редко используемую каюту внизу, на которую он имел право как судовой врач, а не в более просторное и светлое помещение,