Чекистами не рождаются - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

до Аяна оставалось ещё порядка семидесяти километров. Верный своей тактике Вострецов вновь предпочёл захватить противника врасплох, нанеся удар не с моря, а с суши. После высадки во все стороны разослали разведчиков. Отряд, в котором находился Лев, вскоре наткнулся на несколько аборигенных построек.

– Что это, чумы, что ли? – шёпотом спросил он.

– Юрты, – коротко отозвался один из местных старожилов.

Внутри они обнаружили двух тунгусов, которых и доставили в расположение десантного отряда. Причём обходились с теми вежливо, пообещав щедро заплатить патронами для «берданки». В это же время сторожевое охранение задержало священника, на оленях объезжавшего свой приход. В общем, «языков» хватало! Из их показаний выяснилось, что большая часть отряда Пепеляева находится в Аяне, а меньшая – в посёлке Уйка. Прозвучали и менее обнадёживающие сведения. Прямой дороги в Аян, кроме как по переходящей в тундру тайге, не было. Короче говоря, повторялась ситуация со штурмом Охотска, но в больших масштабах. И расстояниях, естественно.

На рассвете следующего дня отряд двинулся в путь. Каждый боец нёс на себе пятидневный запас продовольствия. И это помимо оружия и боеприпасов! Хватало и других трудностей – непролазный лес, бурелом, каменистые сопки, ручьи и речушки, непроходимые болота. Стоило беречься и возможного неприятельского глаза.

На третий день похода вышли к речке Нечая. На её берегу, ближе к устью, неожиданно обнаружился военный лагерь. Пусть и небольшой, но всё же. Для переговоров к находившимся там дружинникам направили добровольца Варгасова. Тот сумел быстро убедить бывших сослуживцев в бессмысленности дальнейшего сопротивления. Лишь некоторые из белогвардейцев отважились бежать в тайгу. И это было не совсем хорошо. Ведь беглецы вполне могли предупредить Пепеляева о грозившей опасности. И Вострецов решил действовать немедленно. Оставив часть отряда на реке, для прикрытия тыла, с остальными он двинулся на Аян.

Во втором часу ночи посёлок был бесшумно окружён. Задачу красных облегчали и подступавшие почти к самым избам густые заросли кустарника и низкорослой лиственницы. Одни бойцы быстро обезоружили стоявшего у оружейного склада часового, другие обложили большой бревенчатый дом, где, по показаниям пленных, находился штаб Пепеляева. Сам Вострецов решительно постучал в его дверь и предложил капитулировать.

Никакого ответа не последовало. Тогда Вострецов отправил внутрь незаменимого Варгасова с письмом всё того же содержания. А именно – сопротивление бессмысленно, дом окружён и так далее. И Пепеляев дрогнул. Открыв дверь, он и его соратники беспрекословно сложили оружие. Более того. Когда Вострецов предложил генералу повлиять на гарнизон соседней деревни Уйка, то тот, немного подумав, на вырванном из блокнота листе бумаги написал короткую записку: «Братья! Я сдался в плен красным. Прошу разделить мою участь. Брат генерал Пепеляев». И его послушались.

В процессе обыска в штабе обнаружили знамя «дружины» с изображением Христа-спасителя, преподнесённое Пепеляеву якутскими националистами. Поразило красноармейцев и непомерно большое количество этикеток от винных бутылок.

– Это что ещё такое? – удивился Вострецов. – Вы что, пили здесь ночи напролёт?! Хороши «Спасители Отечества»!

– Да нет. Тут дело в другом, – усмехнулся комиссар Пшеничный. – Это же деньги!

– Что?!

Действительно, в отсутствие нормальных денежных знаков, нарком финансов Якутской АССР Алексей Семенов додумался обращать в таковые… винные этикетки! Ставил на них печать, рисовал от руки номинал и – готово! Этикетки от мадеры шли за рубль, от кагора – за три, от портвейна – за десять и, наконец, от хереса – за двадцать пять рублей. И ничего. Прокатило. Особенно охотно «алексеевские деньги» брали якуты и тунгусы, рассчитывавшиеся ими за продукты и пушнину. Это были, пожалуй, одни из наиболее необычных купюр на территории бывшей Российской империи.

Что же касается судьбы пленных, то Вострецов слово своё сдержал. Никто из добровольно сложивших оружие белогвардейцев до суда не пострадал. Сам Анатолий Пепеляев провёл в советских лагерях и тюрьмах почти пятнадцать лет, с небольшими перерывами. Последний свой год на свободе, после освобождения, бывший генерал провёл в Воронеже, где устроился работать столяром. Там его и затянули жернова «Большого террора». И теперь уже – безвозвратно.

Для Льва же участие в ликвидации «дружины» Пепеляева являлось, пожалуй, одной из последних подлинно боевых вылазок. Эпоха кинжала, знаменовавшая собой Гражданскую войну, безвозвратно уходила в прошлое. Ей на смену шла эпоха плаща. То есть – разведывательных и контрразведывательных операций как на территории России, так и зарубежных стран.

23

Первой ласточкой в длинной череде подобных предприятий стала командировка Льва в Японию. Там сложилась весьма непростая обстановка. Начать следует с того, что в Токио продолжало функционировать русское посольство, сотрудники которого назначались ещё императором, а полномочия их продлялись уже Керенским. Возглавлявший его поверенный в делах Дмитрий Абрикосов, естественно, и слышать ничего не желал о большевиках.

До поры до времени японцев это устраивало. Они всё ещё намеревались закрепиться в Приморье и на Северном Сахалине. Оттого и вели состоявшиеся в Чаньчуне мирные переговоры с правительством Советской России с позиции силы, требуя тщательного расследования известного Николаевского инцидента, принесения извинений и всяческих преференций. На все эти притязания большевики, уже вставшие твёрдой ногой на Дальнем Востоке, ответили решительным отказом.

Ставка на различных представителей белогвардейского лагеря тоже провалилась. Последним из деятелей подобного толка был председатель так называемого Временного Приамурского правительства Спиридон Меркулов. Когда японцы, наконец, решили вывести свои войска из Владивостока, он всячески предостерегал их от столь «опрометчивого шага» и даже отправил в Токио собственную миссию. Однако в японском министерстве иностранных дел её отказались принять.

Дальнейшая деятельность миссии Меркулова даже в среде лояльно настроенной белоэмиграции воспринималась как откровенный анекдот. Когда уже упомянутый русский поверенный в делах Абрикосов навестил их в гостинице, делегаты с таинственным видом указали ему на прогуливавшегося по коридору старенького японца в грязной и потрёпанной одежде. По их словам, он когда-то учил военного министра, а значит, вполне может повлиять на своего бывшего ученика, добившись отмены решения о выводе войск! Неизвестно, сколько взял с белогвардейцев находчивый «наставник», однако из посредничества его, ожидаемо, ничего не вышло.

Закулисные игры кончились. Правительству Японии со всей очевидностью стало ясно, что дипломатические отношения придётся устанавливать именно с большевиками и ни с кем иным. Инициативу здесь проявил министр внутренних дел виконт Гото Симпэй. Использовав в качестве предлога болезнь советского дипломата Адольфа Иоффе, он пригласил того в частном порядке пройти лечение в одной из японских клиник. Разумеется, всё это прикрывалось ссылками на заветы императора Мэйдзи, любимой идеей которого якобы всегда была дружба с Россией. Одновременно прежнему поверенному в делах Абрикосову прозрачно намекнули, что в случае установления нормальных отношений с СССР здание посольства будет