Парижский след - Иван Иванович Любенко

«Да, Париж восхитителен!» — подумал дипломат, делая глоток прохладного вина.

В памяти сами собой всплыли строки, читанные совсем недавно, ещё в Петербурге, в «Письмах русского путешественника» Николая Карамзина: «“Я в Париже!” Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение… “Я в Париже!” — говорю сам себе и бегу из улицы в улицу, всё смотрю с отменным любопытством: на дома, на кареты, на людей. Что было мне известно по описаниям, вижу теперь собственными глазами — веселюсь и радуюсь живою картиною величайшего, славнейшего города на свете, чудного, единственного по разнообразию своих явлений».

Ардашев улыбнулся мыслям о правоте русского писателя, описывающего красоту французской столицы, но вдруг погрустнел — покоя не давал один и тот же вопрос: почему исчезла Паулина?

Глава 21

Гонка со смертью

Воскресенье, 22 июля 1894 года, вошло в историю Парижа как день, когда на смену привычному конскому топоту впервые пришёл настойчивый рёв моторов. Праздник машин, устроенный газетой «Пти журналь», с самого утра превратил бульвар Майо в одну огромную гудящую ярмарку: тысячи парижан устремились к заставе Порт-Майо, чтобы стать свидетелями «начала новой эры». Их глазам предстал настоящий зверинец механических монстров: неуклюжие экипажи сверкали латунными радиаторами и свежеокрашенными бортами рядом с паровиками, похожими на взбесившиеся самовары. Вокруг них кипела работа: механики в промасленных кепи подтягивали гайки, а гонщики в толстых кожаных шлемах проверяли приводные цепи. Под ногами у всех шуршала «тырса» — смесь песка и опилок, щедро рассыпанная, чтобы впитывать неизбежные масляные пятна.

Двадцать один экипаж выстроился в линию, готовый бросить вызов пространству и времени. Это был пёстрый, рычащий и пыхтящий железный зоопарк. Громадные паровые тягачи «De Dion-Bouton» напоминали небольшие локомотивы, сбежавшие с рельсов. Рядом с водителями, облачёнными в кожаные куртки, суетились чумазые кочегары, подбрасывая уголь в ненасытные топки котлов. Из труб валил чёрный дым, смешиваясь с белыми клубами пара. Чуть поодаль, вздрагивая всем корпусом от вибрации, стояли более изящные бензиновые «Panhard & Levassor» и «Peugeot». Их моторы «Daimler» стрекотали, как гигантские кузнечики. Были здесь и совсем крошечные экипажи, похожие на детские коляски с двигателями.

На одном из автомобилей — кажется, это был трёхколёсный паровик — владелец, опасаясь испуга лошадей, приладил целую гирлянду бубенцов и колокольчиков. Они весело звенели при каждом движении поршня, создавая причудливую какофонию с рёвом двигателей.

Публика была в восторге. Дамы в светлых платьях и шляпках с цветами, прикрываясь кружевными парасолями, смело подходили к чудовищам, чтобы вдохнуть аромат прогресса. Рабочие в картузах, буржуа в цилиндрах, вездесущие мальчишки, облепившие фонарные столбы и ветки платанов, — все смешались в единую гудящую массу.

На специально возведённой почётной трибуне, украшенной национальными флагами, собрался цвет общества. В центре возвышался премьер-министр Франции Шарль Дюпюи, совмещавший этот пост с должностью министра внутренних дел. Чуть поодаль в парадном мундире стоял посол Российской империи барон Моренгейм.

Ардашев, как и было условлено с Бертраном, занял место в пятом ряду зрителей, прямо напротив правительственной ложи. Его взгляд скользнул по лицам охраны, и он сразу приметил инспектора Бертрана. Тот стоял у края трибуны, бледный, с бегающими глазами, в которых читалась нескрываемая паника. Пот градом катился по его лицу, и он то и дело отирал шею платком. Когда же их взгляды встретились, Клим едва заметно кивнул, и инспектор с облегчением выдохнул: он успокоился, зная, что русский репортёр на месте.

Вокруг сновали маршалы с красными повязками на рукавах. Ардашев намётанным глазом сразу выделил среди них переодетых агентов Сюрте: их выдавала не столько белая полоска на повязке, сколько тяжёлый, оценивающий взгляд, которым они буравили толпу, а не следили за машинами. Репортёры с блокнотами и фотографы с громоздкими камерами на треногах, накрывшись чёрными покрывалами, готовились запечатлеть историю.

Громкий голос распорядителя призвал собравшихся к тишине. Слово взял премьер-министр.

— Дамы и господа! Сегодня, двадцать второго июля, великий день для Франции, день торжества прогресса и человеческой мысли! И в этом событии есть прекрасный, символичный знак, знамение дружбы, связывающей Францию и нашего великого союзника — Российскую империю. Ведь именно двадцать второго числа, но по русскому стилю, празднует свой день ангела её императорское величество государыня Мария Фёдоровна! Пусть же это счастливое числовое эхо наших календарей станет добрым предзнаменованием для всех смельчаков, отправляющихся сегодня в путь!

Толпа разразилась аплодисментами. Ардашев хлопал машинально, продолжая осматривать толпу. Напряжение вибрировало в воздухе сильнее, чем моторы машин. Где-то здесь среди тысяч лиц скрывалась смерть.

Вдруг его внимание привлекла женская фигура в тёмном платье и густой вуали, стоявшая чуть поодаль, вплотную к стволу огромного платана, в тени которого укрывался и сам Клим. Она не смотрела на трибуну. Её голова была запрокинута вверх, словно она изучала крону. Что-то в её осанке, в повороте плеч показалось ему до боли знакомым. Паулина!

В эту секунду Ардашев почувствовал лёгкий удар по плечу. Он скосил глаза — на безупречном тёмно-синем сукне расплывалось белесое пятно. «Птичье счастье», — мелькнула ироничная мысль. Клим с досадой цокнул языком, достал платок и принялся осторожно счищать «подарок». В поисках виновника он невольно поднял голову к густой листве, нависавшей над ним. Пернатой видно не было. Зато там, в зелени, на толстом суку, отходящем в сторону зрителей, он увидел странный предмет — металлический цилиндр, тускло блеснувший на солнце. От него вниз, вдоль ствола, прячась в складках коры, тянулся тонкий, едва заметный шнур.

Клим перевёл взгляд на Паулину. Она стояла вплотную к дереву, и её рука, скрытая складками платья, тянулась к стволу. Но она медлила. Её пальцы дрожали. Она то поднимала руку, то опускала её, словно борясь с собой. Ардашев понял: она должна дёрнуть шнур. В цилиндре — взрывчатка, начинённая шрапнелью. Взрыв на высоте трёх метров накроет осколками и трибуну, и первые ряды зрителей. И только Паулина, прикрытая толстым стволом старого платана, будет в безопасности…

Внезапно она отдёрнула руку, словно обожглась… Отшатнулась, покачала головой и, круто развернувшись, поспешила прочь от дерева, растворяясь в толпе. Она не смогла…

Ардашев выдохнул. Преследовать беглянку он не стал — слишком опасно привлекать внимание к дереву, пока люди стоят так плотно. Угроза миновала… Или нет?

Инстинкт заставил его обернуться. Если «руки» отказались выполнять приказ, где же «голова»?

Глаза Клима метнулись по рядам и зацепились за бородатого мужчину, стоявшего всего в пяти метрах от него, ближе к проходу. Помятая шляпа, поношенный сюртук… Он не смотрел на трибуну. Колючий