Клуб лузеров - Дженнифер Киллик

в столовой. Здесь всё плохое, что я натворил за всё время здесь: показал средний палец мистеру Коксу на математике; пихнул Харли Миллса, потому что он меня достал; вырвал страницы из учебника по французскому, чтобы сделать самолётики. Куча снимков, как я сижу в одиночестве: на задних партах; прислонившись к забору теннисного корта; на крыше научного корпуса. А в самом центре висела та фотка, которую мне прислали с запиской.

– Я должен вам рассказать, что я сделал, – решил я. – Причину, по которой я здесь. Теперь вы всё равно увидите фотку. Видимо, это важно, – отчасти поэтому мы тут оказались.

Я дотронулся до снимка. Свою копию я сразу же сжёг, но изображение как будто одновременно выжглось у меня в мозгу. С тех пор я думал о нём минимум по двадцать раз на дню. На фотке я сую руку в чужой рюкзак и кое-что оттуда вытаскиваю. Рюкзак явно не мой, и по моему лицу понятно, что я не должен делать то, что делаю. Вид у меня офигеть какой подозрительный.

– Рассказывай, – сказала Наира. – Вряд ли это хуже, чем то, что натворила я.

Я вздохнул.

– Ладно, в общем, когда я пришёл в среднюю школу, я собирался держаться сам по себе. Планировал приходить как можно реже – ровно столько, чтобы школа не капала на мозги родителям, а родители – мне. Но через пару недель одна девчонка, рядом с которой я сидел на английском, заговорила со мной. Она оказалась тем ещё ботаником, но умной и весёлой. – Я сделал паузу и потёр отметину на лице. – Она смешила меня, и я понял, что мне нравится с ней общаться. Так что я вроде как завёл друга, хоть и не собирался. – Я ожидал, что кто-нибудь отпустит шуточку, но все молча слушали.

– Потом, где-то месяц назад, у меня выдалась паршивая неделя. Я уже пару дней не видел родителей, потому что они пропадали на работе. Был почти конец месяца, и еды дома не осталось. Я забирал брата от соседей после школы, понимая, что дать ему на ужин будет нечего. Ну и короче, я залез к той девчонке в рюкзак, чтобы украсть деньги. Она застукала меня и ужасно расстроилась. Стала спрашивать, почему я так поступил. А мне было стыдно, я злился на весь мир и, наверное, не хотел, чтобы она меня жалела, так что я накричал ей всяких гадостей и убежал. С тех пор я с ней не разговаривал.

Я посмотрел на остальных – впервые с того момента, как заговорил. Я не знал, что ждал увидеть на их лицах – отвращение или, может, насмешку. Но ничего подобного я не увидел.

– Это самое отвратительное, что я сделал в жизни. Ну или то, за что мне сильнее всего стыдно. Хотелось бы мне отмотать всё назад.

– Спасибо, что рассказал нам, – кивнула Халли. – И чтобы тебе полегчало, теперь я расскажу, что на моей фотке. – Она щёлкнула по снимку на доске. На нём Халли запихивала что-то похожее на рисунок в мусорку. – В общем, на уроке этики я участвовала в дебатах про смертную казнь. Я, само собой, была против – это варварство, и я не могу поверить, что это до сих пор практикуется во многих странах. И короче, девчонка, которая должна была выступать «за», реально подготовилась. У неё были мощные аргументы, она нашла подкрепляющую их статистику. И мысли она излагала просто офигенно. Я злилась всё сильнее и сильнее, пока не выбесилась настолько, что стала орать и оскорблять её.

Очень в духе Халли.

– Ясное дело, меня оставили после уроков. Отработку вела мисс Гроган, то есть дело было в корпусе искусств. Пока я там сидела, я заметила, что на полке сохнет проект по изо той девчонки, так что когда учительница на минутку отлучилась, я взяла его и сунула себе в рюкзак. Остаток отработки я просидела, думая, что на дне рюкзака лежит этот рисунок, испорченный. Ежу было понятно, что ему конец – краска ещё не высохла и я её везде размазала. – Халли замолкла и некоторое время кусала щёку изнутри. Я видел, как тяжело ей даётся этот рассказ. – Ну и когда мы уходили, я запихала рисунок в ведро у входа и прикрыла кучей мусора. Та девчонка получила двойку по изо, потому что сдать ей было нечего. Я это к чему – я ору, и дерусь, и выхожу из себя, но обычно я не делаю подлости у людей за спиной. Это не в моём стиле, или, по крайней мере, так мне казалось. И та бедняга вообще и сама против смертной казни, она просто выполняла задание. Я слышала, как она плачет в туалете. Честное слово, мне никогда не было так стыдно.

По её лицу начали катиться слёзы. Она вытерла нос раненой рукой, поморщилась от боли и потёрла ещё сильнее.

Я обхватил её рукой за плечо. Я не собирался говорить Халли, что она не сделала ничего плохого, да и вряд ли ей хочется это услышать. Но я понимал, что она чувствует, и, возможно, этого было достаточно.

– Ладно, моя очередь, пока я не перетрусил, – сказал Гус. – Я и так уже наполовину рассказал вам всё, но полная версия включает кое-что очень личное. Кое-что, о чём я никому в школе не говорил.

– Всё, что рассказано в пряничном домике, тут и останется, так? – Я посмотрел на остальных. – Я точно никому не проболтаюсь.

– Без обид, чувак, но у тебя и друзей-то нет, кому ты проболтаешься? – заметил Гус, и мы все улыбнулись.

– Всё только между нами, – подтвердила Халли.

– Точно. – Наира кивнула.

Гус шумно выдохнул. Сглотнул.

– Чтобы поведать эту историю, – начал он голосом, как у бабушки, рассказывающей сказку, – мне придётся вернуться назад на много-много лет, в одну далёкую страну, где однажды родился один чудесный мальчик. Родители назвали его Густавом, и все сошлись во мнении, что это самый прекрасный ребёнок на свете. Но вот однажды… – его голос снова стал нормальным, – когда ему было три года, он заболел. Оказалось, что у него серьёзная болезнь – его пищеварительная система не может работать как полагается. Он сдал уйму анализов, на протяжении нескольких лет то и дело лежал в больнице. Кучу занятий пропустил –