Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

class="p1">И еще было много книг из серий мемуаров, многие из которых были украшены дарственными надписями авторов. Однако того, что ему было нужно, Гридин найти не мог. Не было вещей, которые находились бы в явном диссонансе со всем остальным. Завершая осмотр кабинета, Гридин простучал паркет, но и там никаких следов тайника не обнаружил.

То же самое было и в гостиной. Закончив осмотр гостиной, Гридин посмотрел на часы. В спальню идти еще рано, значит, надо заново осмотреть гостиную и кабинет. Только надо теперь изменить тактику. Известно ведь, что человеческий мозг способен сам себя контролировать, если ему не мешает неверно сформулированная мысль. Что мы ищем, спросил себя Гридин? И ответил: что-то такое, что связывало Сапожникову с теми годами, с пребыванием в семье Суховых. Оно, это «что-то», могло появиться тут еще в сорок пятом, а могло оказаться в ее руках не так уж давно.

Сейчас Гридин, конечно, ругал себя за то, что задал Сапожниковой так мало вопросов, но он понимал, что тогда, во время первой и единственной их встречи, он еще даже не предполагал, чем, собственно говоря, занимается. Правда, это понимание, пришедшее сейчас, уже ничем не могло помочь.

Он внимательно, шаг за шагом, прошел гостиную, кабинет, еще раз зашел в спальню. Никакого результата. Он почему-то вспомнил персонажа из вайнеровской «Эры милосердия», который повторял Конфуция: «Трудно найти черную кошку в темной комнате. Особенно если кошки там нет». Вот и у него, похоже, и кошки нет, и неизвестно, в какой комнате ее искать.

Он отправился к Алле Матвеевне, договорился, что останется ночевать в квартире Сапожниковой. Старушка согласилась, предложила поужинать.

Во время ужина Гридин молчал. Во-первых, ему надо было немного подумать, а во-вторых, было трудно вставить хотя бы слово в тот поток речи, который шел от хозяйки. Она все время говорила, рассказывая какие-то истории, плавно перетекая от одного персонажа к другому. «Наверное, этим потоком слов Алла Матвеевна просто отгоняет свой страх», — подумал Гридин. В самом деле, ведь еще сутки назад они, возможно, просто разговаривали о чем-то, не предвидя ближайшего будущего.

— А Катя вам рассказывала о своем романе? — спросила она неожиданно, приняв вид игривый и сообщнический.

— О романе? Мне показалось, что она была влюблена в своего мужа?

— В Павлика? Ну, конечно, — сразу же согласилась Алла Матвеевна. — Но у нее был роман.

И она посмотрела на Гридина как-то испытующе.

— Во время войны? — спросил Гридин.

Что-то подсказывало ему, что промолчать сейчас — значит пройти мимо важной информации.

— Да, в эвакуации.

— Что-то упоминала, но так… вскользь… — повторил Гридин, чувствуя, что вступил на очень скользкую тропку.

— Странно, — продолжала старушка, не обращая внимания на замешательство Гридина. — Она так часто об этом говорила, но почти ничего конкретного. Ну, знаете, имя мужчины, какие-то его… ну… особенности, что ли… Женщины ведь любят гордиться своими возлюбленными. А Катя вспоминала его, но где-то очень-очень «в себе».

— Наверное, не хотела однажды проговориться при муже? — предположил Гридин.

— Вряд ли, — задумчиво помотала головой Алла Матвеевна. — У него что-то было со здоровьем, и у Кати было довольно много увлечений. И муж о них догадывался. Ну, то есть знал о факте, но никаких подробностей. Да, Катя и не заводила долгих романов. Так, пара месяцев и спокойное расставание. Не хотела никаких привязанностей.

— А в годы войны, думаете, было что-то серьезное?

— А чего тут думать, — ответила старушка после некоторой паузы. — Она однажды проговорилась, что написала что-то вроде воспоминаний о том периоде, как о самом сладком периоде ее жизни. Поглядите, где-то там у нее они должны лежать.

«Странно, — подумал Гридин, — а я ничего такого не видел. Значит, плохо искал или есть серьезный тайник».

Вернувшись в квартиру Сапожниковой, подумал, что сейчас, в наступающей темноте, он вряд ли что-то найдет, а зажигать свет не то что опасно, но как-то нежелательно. К тому же сказывалась ночь в дороге, и Гридин решил принять душ и лечь спать. После душа прошелся по квартире. Он помнил, как его старый товарищ Веня Ковалев, следователь по особо важным делам, говорил, что любая квартира, где люди жили долго, приобретает их характер, их привычки и может многое рассказать о своих обитателях и их жизни. Надо просто уметь видеть и слушать жилье. Как, впрочем, и людей, неизменно добавлял Веня.

Гридин прошелся по квартире пару раз, останавливаясь то в одной комнате, то в другой, перемещаясь из угла в угол, садясь в кресла или на диваны, но ничего не слышал. «Видимо, — подумал он, — этой квартире нечем с ним поделиться».

Уснул Гридин сразу, едва коснувшись головой подушки. И проснулся так же стремительно. Только изменившийся свет за портьерами намекал, что близится рассвет. Гридин представил, как солнечные лучи сейчас начнут пронизывать кухню, и в тот же момент пришла мысль из сна: почему же я не искал на кухне?

И уже по дороге на кухню какие-то ассоциации, кажется, пришедшие из сна, перетекли в действия. Он рывком наклонил скамеечку, на которой в прошлый раз сидела Сапожникова, прислонил ее к столу и сразу же увидел небольшую петлю из плотной серой ткани. Взявшись за петлю, он потянул на себя, и квадрат паркета стал подниматься, открывая дыру в полу. Прямо в открывшемся отверстии была видна книжка в кожаном переплете. Гридин вытащил ее наверх, засунул руку подальше, наткнулся на какой-то сверток, вытащил и его. Больше в тайнике ничего не было.

В свертке лежали золотые монеты, видимо, еще царской чеканки, и Гридин подумал, что это, скорее всего, оказалось у Катеньки давным-давно, не совсем законно и было хранимо всю жизнь. О причинах и поводах к тому Гридин думать не хотел. Монеты надо было отдать родственникам. А вот книжку он открывал с тайными надеждами и перелистывал ее страницы не спеша. Однако чтение его разочаровало. Это были, в самом деле, воспоминания стареющей женщины, которая любила и была любима. И вся последующая жизнь была пропитана ядом воспоминаний и сравнений, в которых, естественно, тот, кто был рядом, почти всегда оказывался хуже того, кто был далеко в прошлом. Иногда попадались слова извинения перед мужем, но это скорее были просто жесты своеобразной вежливости.

Один только абзац привлек внимание Гридина, да и то, как ему показалось, что в нем не было ни слова о нежностях и ласках.

Запись эта относилась уже к весне пятьдесят восьмого года, то есть ко времени, когда всё уже должно было улечься. Сапожникова писала: «После этого всю оставшуюся ночь я лежала на его плече и слушала рассказ о какой-то странной