Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

class="p1">Гридин вообще не очень любил, когда его старались хоть как-то подгонять, и все, кто с ним работал, знали: придет время, и Гридин сам расскажет все, что считает нужным. Сейчас же, ему задавал вопросы человек, не имевший к его, Гридина, работе, никакого отношения.

— Давайте расставим акценты, — предложил он, удобнее разваливаясь в кресле. — Вы предложили сотрудничество, и я готов его принять. Однако это не значит, что я перехожу в ваше подчинение. Что мне удалось узнать, как я проводил время, и каковы мои планы — все это вас не касается. Я даже не буду просить у вас прощения за такой ответ. Просто у каждого в этой истории свои задачи и возможности.

— Иначе говоря, вы отказываетесь сотрудничать? — уточнил Струмилин.

— Я не буду отчитываться перед вами, и это все, что я сказал. Сотрудничать? Отчего же! Вы совершенно точно определили круг проблем, которые все еще стоят и перед вами, и передо мной. Тут много общего, и я готов сотрудничать. Повторяю: сотрудничать, а не отчитываться перед вами.

— Ну а как же мы будем обмениваться информацией? — В голосе Струмилина превалировали почти деликатные интонации.

— Давайте точно сформулируем проблему, которая стоит перед нами. Возможно, тогда нам будет проще договориться о пределах сотрудничества.

Струмилин ответил не сразу:

— Ну, давайте попробуем. Мы навели справки и многое узнали. Поверьте, мы не стали бы делать такое предложение человеку заурядному. Это не лесть, это реальность! В конце концов, вы не имеете права просто так бросить Сапожникову, вам будет неудобно за свою непрофессиональную вспыльчивость, согласитесь.

— Ну а с Сапожниковой-то вы чем мне можете помочь? — Гридин повернулся к Струмилину лицом. — Вы-то к ней какое отношение имеете? Вы ведь ее никогда не видели.

— Да, разве сейчас это важно? — воскликнул Струмилин, делая упор на «это». — Это мелочи! Важно, что она волей-неволей оказалась вовлечена в серьезные события.

— В какие?

Гридин почувствовал, что разговор подходит к решающей фазе. Сейчас станет ясно, кто знает больше.

— Ну а как, по-вашему, у нее оказалась ее часть наследства? — в ответ улыбнулся Струмилин.

— Наследство и то, о чем говорите вы, связаны между собой? — сыграл удивление Гридин. — А почему вы не сказали об этом раньше?

— О, как много вопросов! — Струмилин неспешно раскуривал трубку. — Садитесь, дорогой Павел Алексеевич, нам предстоит долгий разговор.

Дождавшись, когда Гридин вернется на свое место и усядется удобнее, Струмилин продолжил:

— Наследство, письма и все, что с этим связано, — только часть той проблемы, в которую вы втянуты, друг мой.

— Уже втянут? — попытался шутить Гридин.

— Скорее всего, те, кто вас включил во все это действо, не подозревали, какие будут последствия, но сути дела это не меняет, увы! — И, увидев, что Гридин снова закипает, поспешил успокоить: — Все, начинаем. Хотя начать в этом случае сложно. Даже непонятно, с чего начать.

— Начните сначала, — посоветовал Гридин.

Струмилин шутку не принял.

— А кто тут знает, где оно — начало? — спросил он серьезно. — Для вас все начинается в тысяча девятьсот сорок первом году, а для нас гораздо раньше.

Гридин сразу же подумал о рассказе Горицына и о многом другом, что совсем еще недавно представлялось странным, а теперь, кажется, становилось все более и более реальным, почти естественным.

Видимо, о чем-то подобном думал Струмилин и, казалось, уже готов был что-то рассказать и сразу же отказался от этой мысли.

— Маша говорила, будто вам нужны гарантии того, что вещь, подаренная Кате Сапожниковой, не украдена, не находится в розыске и не повлечет за собой уголовного преследования? Скажу сразу, это невозможно гарантировать.

Гридина поразил столь категоричный ответ, но он не успел и слова сказать.

— Потерпите немного, вы сами многое поймете, — попросил Струмилин. — Полагаю, что никто из ныне живущих не имеет представления, как эта вещь и множество ей подобных оказались в нашей семье. Семейные драгоценности, вообще, так называются именно потому, что принадлежат «семье» и, возможно, не одно столетие. Ну, что сделать, если, например, какую-то вещь ваш прапрапрадед выиграл в карты? Вернуть государству?

Он устало усмехнулся.

— Таких примеров мы с вами можем придумать сейчас сколько угодно, и все они будут вполне вероятны. В конце концов, зададим себе вопрос: могло ли статься, что в голодные годы после революции кто-то из наших предков-врачей этой безделушкой взял гонорар за лечение? Вполне возможно! Возможно, что этот предмет был перед этим отнят у его прежних хозяев? Заметьте, я говорю «прежних», а не «истинных» или «законных». Время, знаете ли, обстоятельства.

Струмилин замолчал и начал выбивать трубку, но Гридин молчал, предчувствуя, что речь еще не закончена, и оказался прав.

— Вас ведь озадачило то обстоятельство, что у нас с братом разные фамилии? — усмехнулся Струмилин, едва рассеялись клубы табачного дыма. — Ну, так слушайте. Случилось это в конце двадцатых. Что тогда произошло, никто толком не знает, но мама покинула свой дом. Вот этот самый дом, где они с отцом прожили многие годы вместе. Мама была много младше отца, но это в те годы скорее поощрялось, чем осуждалось. Считалось, что от мудрого и еще крепкого отца и от молодой матери потомство будет более гармоничное. Но что-то там, в конце концов, нарушилось в этой гармонии, и мама уехала к своим родителям. В тот самый город в Сибири, где я и по сей день живу. Уехала, как потом стало ясно, уже беременная мной. Семья моего деда по материнской линии была семьей очень известной и заслуженной в тех краях.

Струмилин раскурил потухшую трубку, и видно было, что пауза нужна ему, как воздух. Попыхав трубкой, продолжил:

— Накануне моего рождения произошел удивительный случай. Семейная легенда по этому поводу повествует следующее. Вокруг нашего городка находилось несколько лагерей. Порядки там, наверное, в самом деле были страшные, но в городе об этом знали мало. И вот однажды ночью приходит к деду женщина. Работала она медсестрой в этих самых лагерях, а жила в городе, по соседству с нами. Пришла вся в слезах и рассказывает, что умирает ее любимый человек. Сидит он в лагере как враг народа, человек в годах, больной. Часто бывал у врача, вот с ней и познакомился. И началась у них любовь. Так вот, теперь этот человек заболел и уже, дескать, при смерти. А местный врач ничего сделать не может. Ему бы только зеленкой раны смазывать.

Дед, ни слова не говоря, звонит какому-то самому важному начальнику и требует машину. А надо сказать, что дед всех этих энкавэдэшников лечил добросовестно и ответственно, за что его и уважали. Начальник поначалу решительно отказал: мол,