Из огня да в полымя - Александр Капков

лицо от солнца при помощи соломенной шляпы с широкими полями. Еще Антон увидел на улице автомобиль черного цвета, блестевший на солнце. За рулем сидел шофер в гимнастерке и кожаной фуражке. Ему стало интересно. Кто же пожаловал к ним в школу? Начальство? Тогда очень высокое. Только оно имело право ездить на автомобиле. Ответ на свой невысказанный вопрос Антон получил почти сразу. Из соседнего помещения донесся знакомый голос. Он принадлежал Дмитрию Сергеевичу Столярову, младшему брату его матери. Настоящая его фамилия была Глумин, но он после революции превратил в фамилию свой партийный псевдоним. Так делали очень многие большевики, а дядя стал им еще до революции. Сейчас же он занимал ответственный пост в ОГПУ. На вежливый вопрос Ивана Захаровича он весело сказал:

– Здравствуйте! Мне нужно повидаться с Антоном Юрьевичем. Не возражаете?

– Помилуйте, отчего же? – удивился библиотекарь. – Почему я должен возражать? Мы сделаем перерыв. Беседуйте на здоровье! Можно здесь, в библиотеке, если желаете. А я вам не помешаю. Схожу пока в учительскую, чаю попью.

Иван Захарович был вежлив со всеми без исключения, но не из-за угодливости, а из-за доброжелательности и мягкого, обходительного характера.

– Спасибо, – откликнулся дядя в след библиотекарю и повернулся к идущему навстречу племяннику.

– Ну, здравствуй, Антон! Давненько мы с тобой не виделись.

Он крепко пожал Изломину руку и приобнял за плечи.

– И как протекает твоя молодая жизнь?

– Течет понемногу, – ответил Антон, невольно улыбаясь дяде. – А я гадаю. Кто это к нам пожаловал на авто с личным шофёром?

– Не личным пока, а дежурным. До персонального автомобиля еще не дослужился. Ну а ты? Все «айн, цвай, драй?» «Ахтунг, киндер4[4]?» Что? Не надоело еще с детьми возиться? Давай, рассказывай.

– Да что тут рассказывать. Ты же знаешь, я немецкий с детства не очень люблю. А вот приходится его преподавать. Результаты моей педагогической деятельности тоже не очень. Ни оценок, ни учебников в школе сейчас нет, да и желание учить язык тоже отсутствует, несмотря на политинформации про рабочих Германии. Поэтому камрад Ганс едва ли поймёт товарища Петра, так как я сам написал шпаргалку этому Петру на итоговой работе. А дети же всегда дети, несмотря на красные галстуки и кимовские значки.

– Девчонки-то, небось, заигрывают? – Столяров хитро подмигнул, поглядев на племянника.

Достигший двадцати шести лет Антон, одетый просто: в серые льняные брюки и синюю рубашку с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, смотрелся весьма привлекательно. Чуть выше среднего роста, с фигурой гимнаста: широкими плечами и узкими бедрами, он обладал приятным лицом с примесью южной крови. Черные вьющиеся волосы, продолговатые темно-серые глаза под узкими густыми бровями, тонкий прямой нос с едва заметной горбинкой, твердо очерченные рот и подбородок.

В кадетском корпусе, благодаря внешности, он имел прозвище Цыган.

– Скажи лучше, флиртуют и причём как взрослые, с записками и приставаниями, – вздохнул Антон. – Поверь, на уроках в восьмом и девятом классах мне приходится несладко. Однако заведующий школой считает, что у меня получается. Наверное, потому, что он большой гуманист и бывший гимназический учитель. Впрочем, кто сейчас не бывший?

В нашей стране все бывшие.

– Да тебя, брат, философствовать потянуло, – усмехнулся Дмитрий Сергеевич. – Философия нынче не в моде.

– И понятно почему. Философов-то вы извели.

Племянник произнес эти слова с легким укором. Полушутливая пикировка давно вошла у них в привычку.

– Не всех, дружище, не всех, – Дмитрий Сергеевич поднял указательный палец вверх.

– Да, забыл! Некоторых выгнали.

– А многие трудятся и приносят пользу Советскому государству, – шутливо-назидательно произнес Столяров.

Он был на редкость жизнерадостным человеком, его дядя. Антон даже не мог представить, что могло бы изменить характер Дмитрия Сергеевича Столярова. Точно таким же веселым и улыбчивым дядя Митя был на пересылке по этапу в девятьсот восьмом году, когда они с мамой пришли его проводить. А ведь дядю ждали семь лет каторги. Антону тогда было десять. Он не знал, что значит слово «социалист» и очень сильно жалел наголо обритого и одетого в серый длинный халат дядю Митю. Между ними было всего двенадцать лет разницы. В детстве и отрочестве Дмитрий Столяров был кумиром Антона. Да и как иначе? Студент технического училища, так и не окончивший курса, революционер, а попутно моряк торгового флота, охотник и артист цирка. Уже от одного перечисления этих занятий веяло романтикой. Дядя сбежал с каторги спустя два года. Вот тогда-то он и начал менять обличия и профессии, уехав за границу и путешествуя по миру. Он присылал письма под чужими именами и в них описывал свои странствия как лихие приключения. Антон читал эти письма, словно страницы авантюрного романа. И то, что его дядя, как не крути, был врагом империи, его тогда не тревожило. Незадолго перед войной дядя Митя неожиданно приехал в Москву. Покрытый темным загаром, с бородкой-эспаньолкой, курящий кубинские сигары, он тогда просто поразил воображение племянника. А еще привез с собой множество экзотических историй. И Антон слушал их, открыв рот. Потом началась война. Первая мировая или как сейчас говорят, Империалистическая. Дядя вернулся в Россию уже после Брестского мира. В то время Антон был далеко от дома. Следующий раз они встретились уже в ноябре двадцатого в Крыму. К чести дяди Мити, служившего в особом отделе Южфронта, он сделал все возможное, чтобы спасти племянника, принадлежащего к вражеской армии.

– Мне действительно надо с тобой поговорить, – посерьезнел, наконец, дядя Митя. – Дело это важное и касается тебя.

– И спешное. Раз ты среди бела дня приехал ко мне в школу.

– Да, я заходил к тебе на днях на квартиру. Хозяйка сказала, что ты раньше полуночи домой не являешься, а иногда и вовсе не ночуешь. Чудо, а не квартирант! Вот я и решил, что быстрее будет поймать тебя на работе.

– О чем будет разговор? – поинтересовался Антон.

Дядя Митя вместо ответа достал из кармана летнего френча подсигар.

– Давай-ка покурим. Где тут у вас можно?

– На балконе.

Антон повел Столярова за стеллажи, к двустворчатой двери с витражом на стеклах. Они вышли на кирпичный балкон, выполненный, как и все здание школы, в готическом стиле и с отметинами от пуль на стенах. Это осталась память о боях в октябре семнадцатого. На широких перилах лежала жестяная баночка из-под монпансье, служившая пепельницей. Дядя Митя хмыкнул, проведя