Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

Некоторые руны Терского берега действительно соотносятся со знаками арктического алфавита, арктической солнечной мистерии в интерпретации Г. Вирта (в таблице это знаки № 2, 3 и 6). Разумеется, любые выводы делать преждевременно: слишком скромен собранный материал. Отметим лишь, без всяких обобщений, что параллели поморским рунам есть также среди скифо-сарматских тамгообразных знаков Северного Причерноморья (№ 1, 3, 4). Знак № 2 содержится в нечитаемой рунической надписи VIII в. на дне серебряной кружки, найденной в верховьях Камы; в перевернутом виде он являет собой тамгу из Татарстана (на надгробии XIX в.). Знак № 5 – та самая вырубленная топором руна – находит соответствие довольно далеко от Русского Севера, в кипрском слоговом письме (силлабарии) I тыс. до н. э. (читается там как «у»), а также в слоговой проторунике Центральной Азии начала н. э. (читается как «рэ»; реконструкция И.Л. Кызласова). Этот знак, в качестве рунической буквы, звучащей по-русски как «р», дожил, видимо, до начала ХХ в. в Поволжье, в чувашской народной культуре (см. исследования А.А. Трофимова). Знак № 3 тоже есть в кипрском силлабарии (читается «та»)…[9]

Коннотации с центральноазиатской проторуникой и рунами древних тюрков могут рассматриваться как свидетельство в пользу разрабатываемой казанским историком Р. Набиевым концепции (уже упоминавшейся в этой книге), согласно которой торговые суда древних булгар из Волжской Булгарии, конкурируя с новгородцами, ходили речными путями на север и далее по европейской части нынешнего Севморпути, от Фенноскандии до Югры. В таком случае поморские руны Русской Лапландии (особенно если рассматривать их как систему не алфавитную, а магическую) могли включать в себя и древнетюркские, и древнескандинавские по происхождению знаки (с древнетюркской руникой допустимо соотнести и некоторые из спорных графем, обозначенных в нашей таблице римскими цифрами).

Что касается скандинавских параллелей, то нечто убедительное можно высказать, пожалуй, о знаке № 6. На Терском берегу он встретился дважды, оба раза – как одиночная руна. Это вариант скандинавской руны Кано – символ воплощения, знак, призванный способствовать исполнению задуманного (в распространенной сегодня интерпретации). Его появление на стене промысловой избушки вполне оправдано. Кстати, не эту ли руну рисовал себе на ладони Илья Муромец, отправляясь на богатырские подвиги? Упоминания об этом сохранились в былинах (на что в начале ХХ в. обратил внимание фольклорист Н. Познанский)[10].

Вообще говоря, сам факт употребления рун поморами в принципе закономерен: рунические надписи находили при раскопках древних городов Русского Севера. Их истолковывали на основе скандинавских языков, и не всегда в должной мере убедительно. А.Л. Никитин в связи с этим отмечал, что древнейшие руны, считающиеся скандинавскими, найдены в местах былого обитания балтийских славян; возможно, происхождение этих рун будет со временем пересмотрено в пользу славянского варианта. Рунами могли быть и знаменитые «черты и резы», которыми славяне-язычники «чьтяху и гатааху» – согласно сказанию «О письменах» черноризца Храбра (рубеж IX–X вв.). И если в Балтии и Карелии рунические календари, вырезанные на деревянном жезле или на дощечках, были в употреблении еще в XIX в., то почему поморы, жившие в том же регионе, не могли пользоваться рунами? Хотя бы некоторыми, хотя бы в силу уже почти забытой традиции, из уважения к обычаям предков… Кстати, именно так бытовали древнетюркские руны у чувашей и у поволжских татар в последние два-три века: на надгробиях, на изделиях прикладного характера, где рунические знаки становились элементом орнаментации; вопрос о степени осмысленности использования таких рун остается открытым.

Для исследования рун Русского Севера нужны новые данные. Возможно, они уже получены, но еще не обобщены. Например, на старом пути из Архангельска в Пустозерск, на водоразделе рек Пеза и Цильма, краеведы из Нарьян-Мара и участники Архангельской арктической археологической экспедиции неоднократно находили руноподобные знаки – меты на старых, давно засохших деревьях. Некоторые затеси датируются даже концом XVIII в.[11] Конечно, многие из этих знаков – чисто утилитарные пометки (указание направления, может быть, счет верст и т. п.). Но ведь и их начертания могли порой воспроизводить какие-то древние знаки, привычные для того, кто наносил их на стволы… Наверное, со временем станет ясно, какие из найденных рун действительно представляют собой знаки священного арктического алфавита, а какие – необычную кириллицу, знаки собственности или еще что-нибудь в этом роде.

Так выглядел в 1995 г. фрагмент одного из бревен с надписями

Современные терские поморы, с которыми автору этих строк довелось побеседовать о здешних рунических знаках, не помнят их смысл. Близ села Кашкаранцы, на тоневой избе в нескольких километрах к востоку от села, удалось записать лишь предположение, что эти знаки сродни кириллическим буквам на поморских крестах. Обычно на крестах вырезали своеобразные шифрованные тексты, состоящие из первых букв отдельных слов в Стихирах Кресту и в кратких молитвах. То есть такое предположение допускает известную сакральность рунических надписей Терского берега.

После всего сказанного здесь о палеоарктической протоцивилизации кажется почти невероятным, чтобы она не пришла к идее графической фиксации не только священных символов, но и их словесного выражения, то есть к идее письменности. Кажущееся отсутствие ее памятников в наследии палеолита может объясняться целым рядом причин. Вспомним, что некоторые индоевропейские народы при передаче знаний из поколения в поколение отдавали безусловное предпочтение устной традиции: в такой форме сохранялись древними индийцами гимны Вед, сакральные знания кельтов, хотя уровень общественного развития этих народов вполне допускал развитие у них письменности. Начертание любого знака, скорее всего, считалось актом слишком серьезным и магическим, чтобы им часто пользоваться, тем более в повседневных нуждах.

Древние образцы протописьменности могли не сохраниться и в связи с особым отношением к тому материалу, который в принципе мог быть в этих целях использован. Это нам сейчас кажется, что древние люди для фиксации наиболее важных аспектов своего мировоззрения, своей веры должны были искать «вечный» материал. С учетом реалий того времени это, конечно, мог быть камень, причем, возможно, более твердый. Но вряд ли можно сомневаться (если суммировать наши знания о культуре народов – наследников гиперборейской протоцивилизации) в том, что необработанный (дикий, дивий) камень в докерамическую эпоху был одним из главных символов Великой Богини-Матери, ее всепорождающего лона. То есть сама поверхность камня воспринималась как нечто глубоко священное, не подлежащее нарушению человеком. А вероятность сохранения до нашего времени палеолитических предметов из органических материалов, с какими-либо протописьменными знаками, весьма невелика.

Читатель может справедливо возразить, что в качестве символов Великой Богини выступали прежде всего скалы (как правило, особой формы, имеющие в себе пещеру или иной проем), а не камни вообще. Небольшие обломки горных пород и конкреции кремня «нарушались» ежедневно и очень интенсивно – для получения орудий труда. Так, может быть, протописьменные памятники следует поискать среди сравнительно небольших, мобильных произведений древнего искусства, и не только гравированных, но