Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

какое замешательство отразилось на лице незадачливого сказителя, перешла на свой обычный, похожий на звон бьющего в камнях источника, смех. Люди, сидевшие подле неё, испуганно отшатнулись. Зато дети, которых, кстати, в хижине отца тоже собралось немало, отозвались на это не меньшим весельем. Да, сестрёнка тогда внесла немалую сумятицу в торжественное действо, к великому огорчению отца, в доме которого в открытую посмели потешаться над столь досточтимым гостем. Детей, впрочем, вскоре удалось успокоить, правда, для этого матери пришлось выставить маленькую насмешницу за дверь; гораздо большие усилия отцу и ещё нескольким взрослым охотникам пришлось приложить, чтобы удержать на месте раздосадованного и взъярившегося старца, который попытался покинуть дом, где подвергся осмеянию. Лишь ценой долгих и настойчивых извинений да изъявлениями своего глубочайшего почтения взрослым удалось остановить сказителя и усадить обратно на мягкую циновку. Чтобы о произошедшем в его доме не узнали в других селениях, отцу пришлось задобрить старика и людей, его сопровождавших, щедрыми дарами, иначе не снести бы ему позора. А сестрёнке тогда здорово досталось от матери; отец же не сказал ей ни слова, стараясь поскорей забыть о конфузе.

От пленительных, полных очарования грёз об утраченном прошлом его оторвал и вернул к мрачной действительности резкий сухой кашель, раздавшийся за спиной. Повернувшись на звук, он всмотрелся в мертвенно бледное лицо Человека-Инуита[7]. Тот лежал под ворохом прокисших шкур, которые удалось подобрать на берегу после злополучного шторма. Да, совсем плох: два дня как он уже не приходит в себя. Не помогали ни отвары, которые они для него готовили из собранных трав этой скупой холодной земли, ни те жалкие капли мясного бульона, которые удавалось влить ему в рот: злой корень болезни всё крепче прорастал в теле несчастного, отбирая последние силы. Человек исхудал, осунулся, кожа его сморщилась, приобретя какой-то безжизненный пепельно-серый цвет, под глазами залегли глубокие тени. А они, как ни старались, ничем не могли ему помочь: не действовали даже молитвы, обращённые к Высшим божествам – хозяева жизни оставались глухи к их просьбам. Наверное, так и должно было быть. Это чужая земля, значит, и боги здесь другие, и до своих, привычных, обитающих совсем в другом месте, им никогда не докричаться. А чужие боги были немы: не было от них никакой помощи.

Он встал с ложа, прошёлся, пригнув голову, по земляному полу, остановился у очага. Хотел было разжечь огонь, но обнаружил, что закончились дрова. Придётся сначала прогуляться вдоль залива и пособирать плавник, благо его здесь в избытке. Ничего не поделаешь. Он с опаской и отвращением покосился на вход, откуда проглядывал серый свет и задувал холодный ветер, зябко передёрнул плечами. Поднялся, подвязал волосы налобной повязкой и, скрипнув зубами, решительно шагнул к выходу. Едва отодвинул полог, как жгучий порыв солёного ветра ударил по щекам, заставив прищуриться. Втиснув голову поглубже в меховую парку, он сбежал вниз по сыпучему откосу, на котором находилось жилище, очутился на неширокой полосе глинистого пляжа, усыпанного мелким синеватым щебнем.

По заливу гуляли пенистые валы, ударяя в торчащие из воды тёмные камни. Ветер подхватывал ледяные брызги и кидал их на берег. Он пошёл вдоль влажной черты, которую оставляли набегавшие волны, к выпиравшему горбом далёкому мысу на южной стороне залива. Вокруг никого не было. Только низкие дождевые тучи, грозный океан и пустая неприветливая равнина, полого поднимавшаяся к западным увалам. Да ещё этот пронизывающий ветер.

Береговые отрывы, у основания которых они вырыли свою полуземлянку, остались позади. Но и здесь весь плавник они уже давно собрали. Нужно было идти дальше, вон за те обглоданные морем и льдами стволы, что белели далеко впереди.

Он шёл и время от времени посматривал вправо на пустынное пространство, покрытое клочками побуревшей травы и мелким стелющимся кустарником, в надежде увидеть кого-нибудь из своих. Они ещё затемно, перед рассветом, ушли попытать охотничьего счастья за увалами, где на всхолмлённой равнине паслись небольшие стада оленей и бродили одинокие волки. Хорошо бы сегодня им повезло: осталось всего три небольших куска копчёного мяса, которых хватит, чтобы наесться лишь одному из них. А ведь их пятеро. От мысли о еде в животе заурчало, и он торопливо сглотнул голодную слюну.

Подбирая на ходу тонкие гладкие палки, он складывал их в приметные кучи, чтобы потом оттащить к жилищу.

Над морем опять пошёл дождь, скоро и сюда доберётся. Он подобрал ещё одну палку. Надо возвращаться, а не то дождь все дрова намочит. Вот уже на волосы и плечи упали мелкие, как пыль, капли. Он ещё раз взглянул на ревущее море, которое уже сошлось серой колышущейся пеленой водяных струй с низким небом. Снова гневался морской старец, поднимая крутые, украшенные белой пеной волны, и с силой и злобой бросая их на оголённый ветрами берег.

Сбросив ношу возле очага, он не мешкая поспешил за следующей охапкой. Ходить пришлось несколько раз. Возвращаясь с последней кучей плавника на руках, он заметил, что над округлой кровлей закурился жидкий, какой-то несмелый дымок. Молодой охотник даже приостановился от удивления. Неужели Человек-Инуит развёл огонь, поднявшись с нар, на которых пролежал столь долго, борясь за жизнь с огненной горячкой, засевшей в его груди. Но этого быть не может. Только что сам видел: больной, исходя горячим потом, лежал без движения. Как же он мог подняться на ноги? А может, охотники вернулись?

Почти бегом бросился он к хижине. В три прыжка взлетел вверх по откосу и, сдерживая разгорячённое дыхание, остановился перед шевелящимся на ветру пологом.

– Чего встал? Заходи, – донёсся из жилища знакомый голос.

Он откинул шкуру, заслонявшую проход, и ступил под низкие своды полуземлянки, стараясь не задеть головой тонкие жерди перекрытия. Свалил принесённые дрова справа от входа и подсел к очагу, возле которого, подогнув ноги, сидел заросший густой чёрной бородой человек в меховой шапке. Его глаза беспокойно блуждали по стенам. Молодой охотник посмотрел на его худое, изборождённое морщинами лицо, но тот не ответил на взгляд, лишь тихо покашлял, прочищая горло.

– Попусту бегал, – сказал, наконец, бородач после долгого молчания. – Оленей видел, да приблизиться не смог. Не дают подойти. Ни копьём, ни стрелой их не достать. Совсем трудно стало. Раньше олени паслись прямо здесь, да мы их распугали. Теперь они стали боязливы и едва завидят человека, как сразу убегают. Камуире-куру и Панысь не захотели возвращаться, сказали, что ещё походят, пока дождя нет. – Говоривший посмотрел на светлые контуры входа, заслонённого шкурой, прислушался к шуму разошедшегося дождя, а потом добавил: – Должно быть, скоро и они придут.

Опять помолчали.

– А есть нечего, – сказал бородач и зло хлопнул рукой