Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

– Ещё немного мяса осталось, – попытался успокоить его собеседник, но тот лишь махнул рукой:

– Этим сыт не будешь. – Бородач смахнул шапку с головы и почесал выбритый лоб. Затем развязал повязку и встряхнул длинным хвостом волос, росшим от макушки. – Придётся нам, Канчиоманте, как медведям, ложиться в спячку на всю зиму! – он мрачно рассмеялся, а потом глухо простонал: – Как жить дальше станем?

Канчиоманте вдруг понял, что даже этому сильному человеку, отважному и неустрашимому воину, выигравшему не один поединок с грозными соперниками, никогда не отступавшему перед лицом опасности, достойно отвечавшему на любой вызов, сейчас так же тяжело, как другим. Храбрейший из храбрецов, силач Нибури-эку представился ему теперь совсем в ином обличье. Теперь перед ним был исхудавший, избитый невзгодами и непосильными лишениями человек, а не легендарный герой, слава о котором гуляла по островам. Впалые щёки, потерявшие прежнюю силу руки, оборванная одежда, в которой Нибури-эку казался каким-то измельчавшим и слабым, преждевременно состарившимся. Куда же подевался тот славный муж, ратный товарищ дяди Камуире-куру, с которым они вместе обошли едва ли не все известные земли и моря и плечом к плечу не раз бросались с палицами в руках на кровожадных жестоких врагов? Где он? Как и все остальные, он сильно изменился за то время, что они провели на этом бескрайнем пустынном и угрюмом побережье. Да, изменился не только Нибури, но все они, и сам он. Канчиоманте чувствовал какую-то перемену внутри: как будто что-то в нём надломилось, ослабло, будто по сердцу пошла кривая изгибающаяся трещина. Именно так он представлял себе своё теперешнее состояние: трещина, появившаяся на сердце, из которой уходит, улетучивается, словно пар над кипящим варевом, жизненная сила. Когда этот пар совсем исчезнет и сердце остынет – он умрёт.

– Я уже не знаю, что нам делать, – вновь заговорил Нибури-эку, оглаживая широкую, спускающуюся на грудь бороду. – Чтобы уплыть отсюда, нам нужна лодка. Из древесины её не сделаешь, потому что деревья здесь не растут, а те, что выбрасывает море, – никуда не годятся. Можно, подобно жителям Цупки[8] и народу Человека-Инуита, сделать её из шкур. Но для этого нам надо набить много оленей, а лучше – тюленей, что в последнее время нам не удаётся. Хорошо хоть, пока стада паслись поблизости и до них было легко добраться, мы успели добыть шкуры и сшить себе тёплую одежду, а то совсем пропали бы. – Он умолк и усмехнулся в пышные усы. – Не пропали тогда – пропадём теперь. Скоро зима, а я слышал, что зимы здесь страшные. Без хороших запасов нам не дожить до весны. Все перемрём, как мухи по осени.

Канчиоманте почувствовал, как нарастает его озлобление. Зачем Нибури-эку говорит такие слова, зачем накликает на их головы погибель? Так нельзя говорить, злые духи услышат и накажут. Да и не только поэтому. О том, что их положение далеко не завидно, здесь знали все. Только никто об этом не говорил прямо. Все, с молчаливого согласия, хотели оставить хоть слабую надежду на то, что всё обойдётся и они смогут выбраться из плена Голодной Северной Земли на родные, близкие сердцу острова своего народа, хотели оставить, пусть даже обманчивую, надежду на какое-то чудо. А теперь вот Нибури-эку произносит такие речи. Хорошо, что остальные не слышали. Канчиоманте подозрительно глянул на застланные травой и сухими водорослями нары: Человек-Инуит по-прежнему спал тяжёлым болезненным сном. Почему верный друг дяди, человек, казалось бы, такой твёрдый, уже сдался? Почему проявил слабость перед ним, самым молодым из отряда, почему высказал свои дурные мысли вслух?

– Будут, будут ещё олени, – твёрдо сказал Канчиоманте, вновь пробуя заглянуть в глаза собеседника. – Добудем их шкуры и уедем отсюда.

Нибури-эку нахмурил брови, заёрзал, поднялся на ноги и вышел под дождь, резким взмахом руки отбросив тонкую оленью шкуру на выходе. Видно, слова молодого человека больно задели его. Канчиоманте лишь пожал плечами, протянул остывшие пальцы к огню, весело скачущему на ворохе поломанных дров.

Застонал, заухал, как сова, заворочался Человек— Инуит. Молодой охотник подошёл и склонился над ним, потрогал его горячую руку. Больной зашёлся в приступе кашля, что-то забубнил на непонятном языке, заелозил ногой по нарам.

После Канчиоманте долго сидел у огня один, следя за игрой языков пламени и думая о далёкой родине. Нибури-эку куда-то ушёл, несмотря на дождь, и долго не возвращался. Иногда Канчиоманте подходил к выходу и проверял, не окончился ли дождь. Сидеть в пропитанной сыростью и духом болезни хижине ему не хотелось. Кабы не дождь, он сейчас взял бы лук и стрелы и тоже ушёл бы в холмы. Даже если бы ничего не подстрелил, всё равно прогулялся бы, размял ноги – всё лучше, чем здесь сидеть без дела, не зная, чем заняться. А дядя с Панысем, видно, далеко ушли, раз до сих пор не появились, дождь-то уж давненько идёт. А может, просто не хотят возвращаться с пустыми руками; может, решили до вечера побродить в поисках дичи. Эх, сейчас бы оказаться вместе с ними.

Канчиоманте ещё посидел немного у огня, а потом выглянул наружу. Дождь немного умерил силу. Вокруг было пустынно. Нибури-эку нигде видно не было. Взгляд молодого охотника обратился на каменную надмогильную кладку, что виднелась в некотором отдалении, справа от полуземлянки. Снова вспомнились пророческие слова Нибури-эку. На душе стало ещё гаже прежнего. А может, прав он и им действительно суждено всем умереть лютой голодной смертью в этом безвестном, населённом неведомыми духами краю. Что, если так? Значит, так суждено, решил он. Значит, появятся и ещё свежие могилы, если такова беспощадная воля богов. Вспомнился и тот день, когда здесь появилась эта первая (последняя ли?) могила.

Кохко был первым, кто заболел. Ещё Человек-Инуит на ногах стоял твёрдо, когда Кохко, выходец с острова Сюмусю[9], ближе всех расположенного к земле Цупка, стал вдруг кашлять и жаловаться на слабость. Прошло всего несколько дней, и он слёг. Дядя стал поить его травяными отварами, но это помогло лишь вначале; затем Кохко стало ещё хуже: появился жар, а потом стал сильнее болеть живот. Бывало, по полдня просиживал он в кустах над обрывами, мучаясь животом. Но никто сильно не тревожился: люди ведь часто болеют. Думали, что вскоре болезнь сама собой уйдёт и Кохко снова будет здоров. Но, вопреки ожиданиям, тому делалось всё тяжелее. Он начал сильно худеть, несмотря на то, что в их хижине каждый день было жирное оленье мясо; часто по ночам их будили его крики, и они, подходя к нему, замечали, что он мечется по постели весь в холодном