Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

наблюдали их пышный выход из кафе в «Эльдорадо». Кстати, Гришину подружку вел под руку… сам Ромео, который еще неделю назад был вроде бы без ума от беленькой пухленькой медсестры из райцентра. Он был неотразим: одни подтяжки чего стоят.

Я видел, как густо побагровел Гриша, как растерянно посмотрел на меня его отец.

– Нет, нет! – твердо ответил я на немой, не дававший им покоя вопрос. – Ошибка исключена. Все сходится, как в аптеке, начиная со словесных портретов и заканчивая маркой, цветом и номером машины.

И еще! Уверяю вас – рэкетиры срочно перебрались из Щебетовского в Тихоновку не потому, что Ромео вдруг охладел к медсестре и страстно влюбился в Гришину подружку. (Гриша снова покраснел – уже от злости.) Они бросились в погоню за Черновым.

Дальше! Анатолий поселился в «Эльдорадо» и уже наводил справки о вашем соседе в магазине у моей Галочки. Представился дядей.

Повторю, он очень опасен. И я не позавидую никому, кто по глупости, неосторожности или просто нерасторопности окажется у него на пути. В том числе и вам, если вы все-таки не уйметесь и ввяжетесь в поиски Чернова. Уверен, он не раз еще скажет слово в грядущих разборках. И боюсь, оно будет и решающим, и последним.

– Не пугайте нас! – побледнев, проговорил Вениамин Тихонович. В глазах у Гриши загорелся интерес. Зуев казался внешне невозмутимым.

– Упаси бог! – усмехнулся я. – Просто предупреждаю. Теперь о предпринимателе…

Здесь я решил несколько разрядить напряженную обстановку и приколоться. Я замер, будто осененный грандиозной идеей, и выдохнул:

– Черт! Эврика! Как я сразу не догадался? А ларчик-то открывался просто. Сейчас проверю. Чем черт не шутит?

На днях в магазин к Галочке заявился один… предприниматель. (Слово «предприниматель» я произнес с нажимом, многозначительно посмотрев на Зуева.) Он пояснил, что вообще-то приехал в Тихоновку за медом, а попутно навести справки об исчезнувшем соседе Евгении Чернове. По просьбе матери. Она места себе не находит.

Здесь я хмыкнул, потом изобразил даже смущение и, не спуская глаз с Зуева, продолжил невинно:

– Росточка повыше среднего, как ты, Петрович. Сухощавый, спортивный, опять же как ты. В камуфляже, с бородой, усами, в солнцезащитных очках, на голове панама… Ты, тезка, мед в Тихоновке не покупал?

– Обязательно! Такой мед грех не покупать!

– Приехал предприниматель на «Волге», – гнул свою линию я. – У тебя «девятка», а раньше на «Волге» ездил?

– На «Волге», – подтвердил тезка.

– На черной?

– Нет, белая была, а что?

– Перекрасил, значит, – глубокомысленно извлек я. – Выходит, это ты расспрашивал про своего соседа. Ну вылитый ты! Все сходится: и предприниматель, и сосед… И выше среднего роста, и худощавый, и спортивный… И на «Волге», и по просьбе матери, и опять же без ума от тихоновского меда. Один к одному! Стопроцентные улики. Колись! Чистосердечное признание смягчает вину. Лет пять потопчешь зону и…

Про нехватку двух пальцев на правой руке и про то, что тот предприниматель был скорее блондин, нежели брюнет, я умолчал. Опять же для прикола. Сухарев-старший почти повелся на него и встревожено посмотрел на приятеля.

– Не катит, дядь Валер! – мгновенно отреагировал Гриша. – На «Волге» теперь дядя Слава Черников гоняет. И он и не думал перекрашивать ее. Зачем?

– И мама Жени, Зинаида Алексеевна, никого уже и ни о чем не могла попросить, – опомнился и Вениамин Тихонович. – Ее схоронили еще в марте.

– Ты что, паразит, такое наговариваешь на меня? – блестя цыганскими глазами, засмеялся Зуев, не восприняв всерьез мой наезд и нисколько не обидевшись. – Не буди во мне зверя, а то я не посмотрю, что ты один толпу в «Эльдорадо» разогнал… Со мной не забалуешь!

– Шутка! – засмеялся я. – У того предпринимателя не было двух пальцев на правой руке. И сдается, он был беленький, а не черненький. Спи спокойно! Шутка! А если серьезно…

И я рассказал им о звонке в Барнаул и о разговоре с Виктором Городничевым. Предостережение бравого усатого майора: «Связываться с “оборотнями” не советую – станешь пятым» – я повторил дважды. Оно, похоже, дошло и до моих новых знакомых. Они подавленно молчали.

– Итак, все заинтересованные стороны заняли исходные позиции, – буднично, даже устало подвел я итоги, возвращаясь к менторскому тону. – И эта публика уже сцепилась в схватке за обладание вашим Черновым, как голодные собаки за кость. Не знаю уж, какой корысти ради, но подозреваю – существенной.

И вам нужно очень серьезно подумать, стоит ли ввязываться в эту авантюру. Ваш сосед (повторю, он не так прост, как всем казалось) рискует жизнью, но при этом надеется сорвать банк. С вашей же стороны участие в ней – чистая благотворительность. Тоже с риском для жизни.

Не надо быть ясновидящим, чтобы догадаться, что первой жертвой в этой бойне станет кто-нибудь из вас. Хотя бы в силу вашей очевидной непрофессиональности в подобного рода разборках.

Я умолк. Вениамин Тихонович побледнел. Валерий Петрович недоверчиво посмотрел на меня, но спорить не стал.

– Ты, дядь Валер, прям Демосфен, – проворчал Гриша, недовольный тем впечатлением, которое произвели мои слова на его отца. Лично он уже рвался в бой.

– Вы не правы в отношении Жени, – тихо, извиняющимся голосом проговорил Вениамин Тихонович, – это большой ребенок. И очень больной… И мы лишь хотим помочь ему…

Я ухмыльнулся – этот большой и о-очень больной ребенок обвел вокруг пальца совсем не лохов: «оборотней», Анатолия, братков Мясника, подбивал клинья к моей Галочке. А еще он разнюхал что-то сенсационное. Совсем не хило! Хотя вчера утром лопухнулся и он.

– Будет разумнее, если вы возвратитесь домой и обо всем расскажете в милиции, – поморщился я, проигнорировав их последние реплики. – Такими делами должны заниматься профессионалы. Но… боюсь показаться навязчивым. «Думайте сами, решайте сами – иметь или не иметь». В смысле проблемы.

Поблагодарив их за доброе застолье, я отправился к своей палатке, сделал соответствующие записи в дневнике, полез под подушку за «Униженными и оскорбленными» и… наткнулся на письмо. Красивый женский, явно не Галочкин почерк. Я пожал плечами и пробежал начало письма глазами.

«Hello, чемпион!

Пишет тебе твоя Надюшка. (Ах вот оно что. Это Грише!) Скучаю без тебя. Без твоего голоса, бездонных синих глаз, улыбки, сильных нежных рук. Без твоих незабываемых объятий и поцелуев.

Но только окружающие об этом не догадываются. Весь день я хожу со счастливой улыбкой на губах и с не понятной никому тайной в глазах. И только ночью, глядя на луну в окно или уткнувшись в подушку, позволяю себе вспомнить все снова и снова, помечтать, пофантазировать, а то и всплакнуть от счастья.