Фигляр 2 - Анастасиос Джудас

А Джи‑вон…

Джи‑вон просто молчала.

Она не потянулась за бокалом.

Не поправила идеальную прядь волос.

Она сидела, сложив руки на коленях, как статуя на троне, и держала паузу — ту самую, от которой человек начинает невольно ёрзать на месте, искать в глазах собеседника хоть каплю одобрения.

Её взгляд был прикован к Ин‑хо с интенсивностью сканера, считывающего не только черты лица, но и направление его взгляда, и едва уловимое расширение зрачков.

Она забросила мяч на его половину поля. И теперь наблюдала — не за тем, как он его отобьёт, а за тем, собирается ли он его ловить.

В её молчании не было ни капли раздражения или нетерпения. Было чистое, безжалостное профессиональное любопытство.

«Ты не сказал “нет”. Значит, у тебя есть “да”. И я найду, где оно спрятано».

Она мысленно уже выстраивала варианты:

— Если он откажется — что тогда?

— Если согласится — на каких условиях?

— Что он скрывает за этой маской безразличия?

«И все-таки, какой актёр!» —не могла не отметить.

Тишина растягивалась, вовлекая всех в своё ожидание ответа.

И в этой тишине, каждая женщина за столом вдруг поняла одну вещь: им до чёртиков интересно, что будет дальше.

СТЭНД-АП

Ин-хо сделал маленький, почти ритуальный глоток минералки. Лёд звякнул о стекло — звук был до обидного громким в натянутой тишине. Он поставил стакан обратно, аккуратно выровняв его по краю льняной салфетки, будто готовился к священнодействию. Потом поднял взгляд — и голос его прозвучал удивительно ровно, серьёзно, даже одухотворённо.

— Если говорить о самом заветном… — начал он, делая паузу, чтобы каждое слово обрело вес. — Я мечтаю стать служкой в буддистском монастыре.

Пауза, что наступила за столом, не была драматичной. Она была… растерянной. Той самой неловкой тишиной, когда твой собеседник выдаёт нечто настолько неожиданное, что мозг отказывается сразу это обрабатывать. Нужно ли восхищаться духовными поисками? Или тихо пожалеть о несбыточном? Ми-ран моргнула раз, другой, её брови поползли вверх. Это что — признание? Искреннее? Её взгляд метнулся к Джи-вон, ища подсказки.

Джи-вон чуть наклонила голову, как хищная птица, высматривающая новые детали в повадках жертвы. Её мозг, отточенный на создании образов, уже работал: «Религиозный мотив. Аскетичная эстетика. Загадочное прошлое, возможно, травма. Странно, но… интересно. Можно обыграть. „Заблудшая душа, ищущая покоя“ — сильный нарратив для дебютного альбома».

Ин-хо вздохнул. Тяжело, сдавленно, как человек, вынужденный обнажить самое-самое сокровенное перед чужими людьми. Его голос стал тише, почти шёпотом, полным благоговения.

— В храме… Айчи Сэнмон.

Он произнёс название так бережно, будто боялся лишним звуком осквернить святость этих слогов. Для Джи-вон и Ми-ран это был просто набор японских звуков — экзотично, не более того. Мало ли храмов в Японии.

Но вот Со-юн…

Сначала она просто замерла. Буквально. Дыхание остановилось. Потом медленно, очень медленно, повернула голову в его сторону. Её глаза, широко раскрытые, уставились на его профиль — на идеально смиренное, почти скорбное выражение лица. В её голове что-то щёлкнуло. Сначала смутное воспоминание… потом ясная картинка из школьного реферата по мировой культуре…

И тогда её накрыло.

Она резко, почти судорожно, закрыла лицо ладонью. Плечи задрожали. Сначала это был тихий, сдавленный звук, потом — настоящий, чистый, заразительный хохот. Он вырвался из неё помимо воли, звонкий и до слёз. Она попыталась сдержаться, схватившись за живот, но тщетно. Даже ударила ладонью по колену — точь-в-точь как её харабоджи, Пак Гён-хо, когда тот смотрел по телевизору свои любимые старые комедии.

— Со-юн! — прошипела Ми-ран, от стыда и непонимания покраснев до корней волос. — Что за манеры?! В таком месте!

Но Со-юн уже не могла остановиться. Она вытирала слёзы, смеясь так, что едва могла дышать. Весь её светский лоск, вся выдержка дочери из хорошей семьи испарились, уступив место чистому, детскому веселью.

А Ин-хо сидел перед ними в образе идеального, смиренного послушника. Руки сложены на коленях, взгляд опущен в стол, в позе полной отрешённости. Будь рядом бритва — он выглядел бы готовым в любой момент обрить голову и отречься от мира.

Наконец, сквозь приступ смеха, Со-юн смогла выдохнуть, задыхаясь:

— Айчи Сэнмон Нисодо… — фыркнула она, — это женский монастырь!

Пару секунд в воздухе повисла абсолютная, оглушительная тишина. А потом реакция прорвалась хором, но каждая — со своей уникальной интонацией.

Ми-ран, резко выдохнув, с выражением полного краха всех её попыток понять эту ситуацию:

— Фигляр!

Джи-вон прищурилась. Но уголки её губ дрогнули, а затем расползлись в широкую, безусловную улыбку охотницы, которая только что осознала, что добыча не просто хитра — она гениально, дерзко игрива. Её оценка изменилась мгновенно: не странный, а «остроумный». Не религиозный, а «мистификатор».

— Паяц, — произнесла она почти с нежностью, вкладывая в это слово новый смысл.

Со-юн, снова заходясь смехом, ткнула пальцем в сторону Ин-хо:

— Ин-хо, щибаль, иди в стэнд-ап! Я буду твоим фанатом!

Ин-хо поднял глаза. Медленно. Скромно. И в этих разноцветных глазах — каром и янтарном — вспыхнула та самая, едва заметная искорка лицедейства. Та, что означает: «Да. А чего вы ждали?»

Он не сказал ни слова. Просто сложил ладони вместе, как в молитве, чуть склонил голову… и сделал крошечный, невинный поклон — точь-в-точь как послушник, принимающий благословение.

Вызвав тем самым уже общий смех за столом. Занавес.

— Да, у тебя определённо талант, — продолжила Со-юн, её голос ещё дрожал от смеха, но в глазах уже появилось серьёзное любопытство, как у человека, который только что нашёл в старом кармане билет на концерт любимой группы.

Ин-хо чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к отзвукам её слов в тихом гуле ресторана, и мягко улыбнулся — той улыбкой, которая не обещала ничего и в то же время всё.

— Талант… — повторил он, и улыбка стала чуть печальной, задумчивой, как будто он говорил не о себе, а о ком-то очень далёком. — Это когда ты сам не понимаешь, как это получается. А другие смотрят и говорят: «Талант?»

Он сделал паузу, позволив фразе повиснуть в воздухе — ровно настолько, чтобы она могла быть истолкована как угодно: и как скромность, и как сомнение, и как горькая шутка над самим понятием.

Лёд в его стакане тихо звякнул, будто подыгрывал.

— А если уж вы, — он кивнул в сторону Джи-вон, легчайшим движением головы, почти незаметным, — утверждаете, что можете лепить