Фигляр 2 - Анастасиос Джудас

— И которую нужно использовать. Потому что мир либо съест её с насмешкой, либо будет лежать у её ног. Третий вариант — лишь медленное забвение.

Ин-хо слегка, почти вежливо наклонил голову. Он был внимателен. Заинтригован, возможно. Но не куплен. Не пойман. Он наблюдал за ней так же пристально, как она за ним, и это бесило её до дрожи. И одновременно заводило сильнее любого признания — как самый сложный и потому желанный вызов в её карьере.

— И что же вы предлагаете, Джи-вон-ним? — спросил он всё тем же ровным, непроницаемым тоном, в котором не было ни капли подобострастия.

Джи-вон позволила себе улыбнуться во весь рот — медленно, роскошно, уверенно. Это была улыбка-обещание, улыбка-дверь в другой мир, та самая, которой она поднимала карьеры с самого дна.

— Пока — ничего, — кокетливо, с лёгким оттенком тайны, парировала она. — Только… разговор. Возможность увидеть, что скрывается за этой уникальностью. А там…

Она сделала паузу, чтобы её следующие слова прозвучали на фоне идеальной тишины.

— …если ты захочешь, — её голос опустился до интимного, почти любовного шёпота, — я дам тебе то, чего тебе не предложит никто. Не просто сцену, а пьедестал. Не просто камеру, а взгляд всего мира. Не армию фанатов, а поколение, которое захочет быть тобой. И не просто имя, а легенду, которую будут помнить и тогда, когда нас с тобой не станет.

Со-юн беззвучно округлила глаза, впечатавшись в спинку стула. Ми-ран издала тихий, подавленный стон, полный предостережения.

Ин-хо… …улыбнулся. Спокойно. Чуть насмешливо. Без тени восторга.

— А если мне всё это… не нужно?

Джи-вон замерла. Всё её тело, каждая мышца, натренированная годами контролировать каждую микромимику, на мгновение окаменело. Такие ответы она терпеть не могла. Они были пощёчиной её профессии, её существованию, её вере. Но именно такие ответы, горькие и дерзкие, становились затравкой для самых ярких, самых безумных, самых больших легенд. Тех, что не просто сияют, а опаляют.

Она медленно, с преувеличенной грацией, поставила бокал на стол. Звон хрусталя о поверхность прозвучал мелодично и интригующе.

— Тогда, Ин-хо-сси… — сказала она, и её улыбка стала опасно мягкой, тёплой и смертоносной одновременно, как клинок, нагретый на огне. — Я просто выясню, почему ты мне так говоришь. И что тебе нужно на самом деле. Потому что в этом и заключается моя работа — находить желание ещё до того, как человек сам осознаёт его существование.

И вербовка, переставшая быть просто вербовкой, продолжилась. Она ещё не знала, что столкнулась с человеком, на которого её отточенные приёмы действуют с точностью до пяти процентов. Они достигали разума, задевали интерес, но разбивались о какую-то глубинную, невидимую броню вокруг его личности.

И в этом заключалась не дилемма, а головоломка, которую ей страстно захотелось разгадать: То ли он — гений, чья глубина не имеет дна. То ли — ходячая катастрофа, тихая чёрная дыра, способная поглотить все её ресурсы, время и репутацию. А возможно, и то, и другое одновременно. И именно эта двойственность делала его самым ценным трофеем из всех возможных.

Глава 16

ИГРА В ТИШИНЕ

«Le Pré» дышал привычной суетой элитного ресторана — той, что рождается не из шума, а из абсолютного контроля над ним.

За соседними столиками гости неспешно наслаждались ужином: кто‑то с азартом разбирал устриц, будто вскрывал сейф с жемчугом; кто‑то поднимал бокалы с лёгким смехом, полным скрытых договорённостей; кто‑то задумчиво разглядывал блюдо — не из сомнений, а из уважения к шефу, чьё имя вскоре станет брендом.

Официанты скользили между столиками с безупречной выправкой — не шагали, а парили, как тени в театре, где каждое движение — часть спектакля.

Из дальнего угла, за ширмой из живых орхидей, доносилась приглушённая мелодия фортепиано — не фон, а комментарий: тонкий, ироничный, как улыбка человека, который видит всё, но молчит.

Всё дышало размеренным комфортом — каждый был погружён в свой маленький ритуал удовольствия, в свою игру власти, обёрнутую в льняные салфетки и золотой ободок бокала.

Ин‑хо медленно откинулся на спинку стула.

Его взгляд, расфокусированный и задумчивый, скользнул поверх их голов, устремившись в дальний угол зала, где люстра отражалась в рядах дорогого алкоголя на барной стойке: Hennessy Paradis, Macallan Rare Cask, Dom Pérignon Œnothèque — словно в витрине ювелирного салона, где продаются не бутылки, а статус.

Пальцы его лежали на столешнице неподвижно, но Со‑юн, с её волейболистской привычкой замечать малейшее напряжение в мышцах, увидела: сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись — натянутые, как струны, готовые к готовые к действию.

— Тогда, вы, просто выясните, почему я так говорю… — повторил он тихо, почти ровно, как будто проверяя, как звучат его собственные слова.

Затем он повернул голову. Медленно. И уже осмысленно — прямо на Джи‑вон. Разноцветные глаза встретились с её спокойным, профессиональным, точно выверенным взглядом.

Наступила короткая пауза — не давящая, но ощутимая.

Со‑юн чувствовала, как у неё слегка немеют кончики пальцев.

Она смотрела на Джи‑вон — эту грозную акулу K‑pop, перед которой трепещут агентства, а стажёры пишут молитвы в заметках телефона. Женщину, чьё одобрение могло вознести на вершину, а невнимание — стереть в порошок.

Но сейчас Джи‑вон не предлагала.

Она не настаивала.

Она ждала — с той безжалостной терпеливостью, с которой ждёт сокол, уже решивший, в какую долю секунды ударит.

Что она в нём увидела?

«Оммая… — пронеслось у Со‑юн. — Она смотрит на него как на… нераспечатанный лимитированный альбом BTS. Или на свободный участок земли в Каннаме».

Взгляд её скользнул к матери.

И здесь Со‑юн ожидала увидеть привычную смесь раздражения и высокомерной снисходительности.

Но — нет.

Ми‑ран сидела с идеально прямой спиной, подбородок чуть приподнят. Уголки её губ, подкрашенные помадой Chanel Rouge Allure, дрогнули в едва уловимой, но безошибочной улыбке — улыбке самодовольства.

Да, именно.

В её глазах, обычно таких тёплых и мудрых, сейчас вспыхнул холодный, почти триумфальный огонёк.

Её подруга, блистательная Ким Джи‑вон, королева индустрии развлечений, добивалась согласия никому не известного мальчишки?

И Ми‑ран, к своему удивлению, восхищалась этим.

Мысль пронеслась у неё с ясностью вспышки: она ещё даже не приняла до конца этого странного юношу как часть семьи. Но уже начала воспринимать как своё. Потому что ценность актива внезапно взлетела — и она, Ми‑ран, оказалась его неожиданной, но истинной владелицей.

Это было странное, почти животное чувство собственности, смешанное с азартом.

Даже её кожаное асимметричное платье Balenciaga, которое ещё недавно воспринималось как бунт против приличий,