Фигляр 2 - Анастасиос Джудас

Бахуса мне пока недоступны по причине затянувшегося малолетства, — произнёс он с лёгкой, извиняющейся улыбкой, но в его тоне не было ни тени смущения — только лёгкая, почти игривая насмешка над самим собой.

На мгновение за столом воцарилась тишина — лёгкая и многозначительная, как первый глоток дорогого вина.

Ми-ран мысленно застыла: «Комплимент от шефа? Ему? Щибаль… он что, уже здесь свой?»

Со-юн чуть склонила голову, пряча улыбку за краем бокала: «Чинча, тартар с юдзу? И надпись иероглифом? Он шефа подкупил? Или просто… он такой?»

Джи-вон медленно прищурилась, её взгляд стал пристальнее: «Мальчишка, а уже комплименты от шефа Le Pré. И уверенность как у видавшего виды ловеласа».

Шампанское искрилось в их бокалах, пузырьки поднимались тонкими струйками, как маленькие вопросы без ответа. Вода в его стакане была неподвижной, чистой — лишь лёд тихо таял, оставляя крошечные капли на стенках.

И в этой разнице — между праздничным шипением и тихой нейтральностью, между комплиментом от шефа и простым стаканом воды — чувствовалась целая вселенная игры.

Ин-хо поднял стакан с водой — спокойно, без тоста, но с той же уверенностью.

— За весну, — сказал он тихо. — И за тех, кто умеет удивлять.

Чокнулся с воздухом. И улыбнулся, искренне и открыто — так, что невольно хотелось улыбнуться в ответ.

ВЕРБОВКА

Джи-вон откусила кусочек канапе — ровно настолько, чтобы сохранить образ женщины, которая ест лишь ради приличия, и ради вкуса. Канапе было восхитительным, но сейчас она питалась не едой, а предвкушением. Послевкусие от «комплимента» шефа казалось лишь предварительным аккордом перед главной симфонией вечера.

Ин-хо спокойно сидел напротив, абсолютно незыблемый в этой новой, сгустившейся атмосфере. Он не игнорировал перемену — он просто существовал в ней, как скала в меняющемся давлении перед штормом. Со-юн, чуткая, как антенна, уловила это смещение энергетических полей и слегка напряглась. Ми-ран же застыла в абсолютной неподвижности, будто дикий зверь, учуявший более крупного хищника. Её взгляд, обычно полный снисходительной теплоты, стал отстранённым и холодным.

Джи-вон же позволила себе едва заметный вдох, наполняя лёгкие этим новым, заряженным воздухом. Она расправила плечи — не резко, а плавно, как расправляет крылья сокол перед пике. Настало время её любимой части любой охоты — не грубого захвата, а изящного, безошибочного владения ситуацией. То есть вербовки.

Она повернулась к юноше, склонив голову чуть вбок — тот самый фирменный жест, который в индустрии уже прозвали «коброй Джи-вон». Это было движение, отточенное до совершенства: угол наклона, продолжительность взгляда, лёгкая, ободряющая улыбка в уголках губ. Любая потенциальная звезда на этом месте инстинктивно выпрямляла спину, подтягивалась, чувствуя, будто её только что назвали по имени на кастинге собственной судьбы.

— Ин-хо-сси, — начала она. Голос её был мягок, превалировал обертонами — это одновременно и подкупало, и не оставляло собеседнику иллюзий о равном положении. — Скажи, чем ты планируешь заниматься?

Это был её любимый вопрос-ключ, отмычка к душе. В зависимости от того, как человек на него реагировал, она безошибочно определяла тип будущей звезды: самодовольный павлин, растерянный оленёнок, амбициозный карьерист, отчаянный беглец, мечтательный романтик, пустоголовый красавчик. Или — как в данном случае — непредсказуемый феномен.

Ин-хо моргнул жёлтым глазом. Медленно, лениво, как кот, которого пытаются заманить игрушкой, в то время как он прекрасно видит не только ниточку, за которую эту игрушку дёргают, но и руку, которая эту ниточку держит.

— Пока не думал, Джи-вон-ним, — ответил он. Спокойно. Без малейшей попытки понравиться или оправдаться. И даже не глядя на неё слишком долго — ровно столько, чтобы соблюсти правила вежливости, но не на секунду больше, чтобы дать ей почву для анализа.

В груди у Джи-вон вспыхнуло острое, сладкое чувство — не детский восторг, а холодный азарт алхимика, нашедшего неопознанный элемент.

Вот это материал.

— Не думал, — повторила она, растягивая слова, будто размышляя над глубоким философским тезисом. — Это… нормально. Пожалуй, даже правильно. В начале пути думают только о дороге, а не о цели. Очень немногие по-настоящему знают, к чему у них есть талант. Для этого, — она сделала лёгкий, включающий жест, — есть мы.

Ми-ран отчего-то стала переживать за Ин-хо. Казалось, Джи-вон покушается не на странного мальчишку фигляра, а на её собственного сына, выросшего в тихой, далёкой от столицы деревне.

— Мы способны из сырой глины вылепить звезду. — завершила Джи-вон.

— И что же вы… определяете, Джи-вон-ним? — вежливо уточнил Ин-хо, приподняв бровь. Невысоко. Всего на миллиметр.

Вот оно. Это движение. Это лёгкое, почти неуловимое сомнение. Это скептическое «а вы кто такие, чтобы решать?», не высказанное, но витающее в воздухе. У других новичков она месяцами добивалась такого выражения — смеси интереса и недоверия. А здесь оно было дано с рождения.

— Мы определяем, — она чуть подалась вперёд, сокращая дистанцию до интимной, но не нарушая её, — какой в тебе горит «огонь». И в какую форму его можно отлить.

Она выдержала идеально рассчитанную паузу, заставляя тишину работать на себя, и продолжила, водя в воздухе кончиком маникюрного пальца (идеальный French от самого дорогого мастера Каннама):

— Может быть, ты — будущий вокалист с голосом, рвущим сердца. — Может быть, танцовщик, чьё тело расскажет историю без единого слова. — Или актёр с темпераментом новой корейской волны, который заставит плакать целые страны…

С каждым словом её взгляд, точный и безжалостный, скользил по его лицу, будто сканируя: как ложатся тени от скул, как работает линия челюсти, как реагируют на свет ресницы, как держится голова на изгибе шеи.

— Иногда, — её глаза прищурились, превратившись в две узкие, сверкающие щели, — достаточно одной-единственной детали. Той самой, которую все видят, но не замечают. Которая делает тебя не «ещё одним», а «единственным».

Она наклонилась ещё чуть сильнее, и её шёпот стал едва слышным, предназначенным только для него:

— Например… твоих разных глаз.

Ми-ран резко, с присвистом втянула воздух, будто её ударили. Со-юн замерла, превратившись в статую. А Ин-хо… на одну бездонную долю секунды его спокойная, немного насмешливая маска дрогнула. Взгляд, всегда слегка расфокусированный, сжался до острой точки. Это была не боль, не страх — это было мгновенное обнажение внутреннего стержня, жёсткого и неприступного.

Попала.

— Это редкость, — прошептала Джи-вон уже по-настоящему, голосом, в котором звенел неподдельный трепет коллекционера, нашедшего утерянный шедевр. — Не дефект. Не курьёз. Уникальность, которую невозможно сфабриковать, купить или повторить.

Она откинулась назад, давая ему и всем присутствующим переварить