Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

— Послушайте… — Вера собрала последние силы. — Я впервые вас вижу, никаких вопросов вы мне еще не задавали, зачем этот спектакль?

— Спектакль? — усмехнулась женщина. — Ты просто дура… Взгляни на портрет товарища Карла Маркса. Основоположнику просто стыдно даже смотреть на тебя…

Вере показалось, что стены валятся и потолок все ниже и ниже. Какая странная уловка — выбить из колеи, испугать — нет, не ужасом каким-то, а так, ерундой… — на краю сознания это как бы и ощущалось: ведь обманывают, ничего страшного не случится, но руки почему-то стали влажными и белье прилипло к спине.

— Хорошо, я отвечу. Меня перевели через фронт. Чекист, который меня принял, — свидетель, спросите у него.

Переглянулись.

— Вас? Принял? Чекист? — повторил с недоумением следователь. — Вас задержали передовые посты Красной армии. Вы пытались пробраться в тыл.

— Но зачем, товарищи? Я ведь член РКП(б), мой отец большевик, погиб при взрыве баржи, наконец — я… Я красноармеец, состояла в полку Новожилова!

Снова переглянулись, Вера заметила, что на этот раз очень удовлетворенно.

— Ну наконец-то… — даже с некоторым облегчением произнес следователь. — Призналась.

— Да в чем, в чем я призналась? — закричала Вера.

— Мы задержали Новожилова. — Чекистка подошла к Вере вплотную. — Он враг революции. Ты признаешь свою вину, сволочь?

— Какую вину, какую вину, да ведь я первая… — Ей не дали договорить, следователь снял трубку телефона:

— Новожилова ко мне через пять минут. Говорить будете?

— Да что с ней чикаться, пальцы в дверную щель — не заговорит, запоет, красавица, и не такие выли…

— Вы… вы с ума сошли… — задохнулась Вера. — Вы, что же, вы забыли, что революция, революция… которую мы… сделали…

— Вы? Сделали? — Женщина толкнула Веру, она со всего маха грохнулась на пол. — Сука, б… вонючая, вражина паскудная! — Каждое слово она вбивала Вере под ребра, в грудь, в лицо. Боль была страшной, Вера начала кричать, но крик только раззадорил чекистку. Сквозь меркнущее сознание видела ее сумасшедшее лицо и вспыхивающие на щеках алые пятна, белые глаза, в которых зрачки чернели словно готовые к смертному удару пули, мелькающие руки с обгрызенными ногтями — и это увидела — и даже остатки соскобленного лака.

— Сдохни, гнида белогвардейская, где твоя печенка, тварь, вот она, вот, я ее сейчас пощупаю, пощупаю, ты почувствуешь истинно пролетарскую руку, подстилка царская! — орала, брызгая уже не слюнями, нет — желудочным соком, и заходилась не то восторгом, не то истерикой.

«Хватит, все», — донеслось сквозь мрак, почувствовала, как кто-то очень сильный поднимает с пола, швыряет на стул — и тот же нелепый вопрос: «Признаваться будешь?»

Приходила в себя:

— Что же вы делаете… Своих…

— Своих? Ты не своя, чужая, мы с тобой такое сделаем, что лучше не надо. Говори, пока язык шевелится.

— Товарищи, это страшная ошибка! — пыталась убедить. — Вы только проверьте, разберитесь! Вы все поймете, я боец нашей партии, я преданный делу и идее товарищ! — восклицала и со страхом ловила себя на том, что произносит только слова, за которыми пустота…

— Ты шпионка… — цедил сквозь зубы следователь. — Смерть шпионам! Таков лозунг текущего момента, выдвинутый вождем революции. И тебе будет смерть!

— За что, за что… — говорить уже не могла, да и зачем? Они все равно не поймут.

— Новожилов тебя полностью изобличил, ты обязана сознаться!

— Новожилов… — меркнущее сознание зацепилось — не за слово, нет, за образ, милый человек из прошлого, добрый, пытался помочь. — Тогда… Я прошу… Требую…

— Ты здесь никто и требовать ничего не можешь. Мы сейчас проведем очную ставку с изменником Новожиловым. Чтобы изобличить вас обоих. Высшая мера социальной защиты применяется в соответствии с нашим социалистическим правосознанием. Мы искореним зло во всех его проявлениях, если при этом останется половина населения — тем лучше. Они будут жить в счастливой стране.

Слушала и, кажется, слышала все, что он говорил, но не понимала. Что же, отец, его товарищи — они обманывали? Или обманывались… Бедные. Или, наоборот, — счастливые, они не дожили до сбывающейся мечты.

— Будьте вы прокляты… — сказала горько. — Бедный русский народ, что его ждет…

— Не мели! — Это снова та, что в красной косынке. — Не трогай народ, он всегда прав! Он избрал нас на тысячелетнее царство, и мы отдадим себя без остатка…

— Тысячелетнее царство… — повторила вспухшими губами. — Я поняла.

«Поняла. Блажен, кто понял, пусть на краю. Блажен, кто уходит, все поняв. Уже легче. Это благо. Там еще были слова: «Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет».

Крикнула:

— Вы сковали Россию на тысячу лет и народ ее! Будьте вы прокляты…

Открылась дверь, конвойные впихнули Новожилова, был он бос, оборван, поперек лица лег кровавый шрам.

— Вера, Верочка! — кинулся к ней, но остановили, оттолкнули.

— Провожу очную ставку, — машинным голосом произнес следователь. — Знаете ли друг друга, имеете ли какие личные счеты?

— Это Вера Руднева, — твердым голосом отозвался Новожилов. — Я люблю ее…

— Хамство какое… — поджала губы помощница. — Это безнравственно.

— Я знаю… Новожилова… Я… я тоже… — Вера заплакала. — Прости, Новожилов… Я тебя совсем не знала… Я только сейчас поняла. Я тоже люблю тебя. Прости…

— Требую по существу! — прикрикнул следователь. — Хорошо, резюмирую: комполка Красной армии Новожилов и его ординарец Руднева вступили в преступный сговор с целью нанесения морального и материального ущерба молодой Красной армии. Для чего преступно сговорились и застрелили партейца Татлина Давида, комиссара полка. Какое будет мнение?

— В расход, — поджал губы похожий на тумбу.

— К расстрелу… — низким голосом произнесла женщина.

— Присоединяюсь, — кивнул следователь. — Вас допрашивали члены коллегии, имеющие решающий голос. Увести.

Первой вывели Веру, Новожилов сморщил улыбку: «Только после вас». Его вытолкали. По узкой лестнице свели в сводчатый коридор, у решетки горела лампочка, здесь приказали остановиться, усатый, упакованный в кожу, расписался в амбарной книге, из-за решетки знакомый голос приказал: «Ботиночки-то сними, стерва!» Новожилов опустился на колени, помог Вере, голос ниоткуда распорядился: «Вперед». Миновали коридор, света было все меньше и меньше, наконец последовал приказ: «Налево»; то была огромная сводчатая комната с двумя крюками в кирпичной стене. Вера остановилась: «Послушай…» — «Чего тебе?» — «У меня на груди газовый голубой шарф, пропадет. Возьми на память». Рванул кофточку, пуговицы посыпались, шарф действительно был, сунул его за борт куртки.

— Шагай… — первым подвел к крюку Новожилова, в два захлеста связал ему руки, приподнял и повесил связку на крюк. Новожилов стоял неудобно, на цыпочках — палач хмыкнул: «Ладно, недолго осталось». Потом подошел к Вере, руки она сама протянула, связал; ростом Вера была выше и