Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

поэтому встала свободно. Достав наган и проверив патроны, палач подошел к Новожилову, для чего-то тронул его кончиком ствола в затылок и выстрелил. Брызнула кровь, мозги, Новожилов тяжело повис. Крутанул барабан, направился к Вере, тронул дулом ее затылок, потом спросил: «Ты лбом упереться в кирпичи можешь?» — «За…чем… это…» — едва слышно проговорила. «Да у приятели твоего мозги, вишь, вылетели, а убирать мне. Я тебе твоим шарфом подоткну…» Подсунул шарф: «Тебе так даже мягче будет», — тронул снова и выстрелил.

И в самое последнее мгновение, может — то была невнятная доля секунды, привиделся Вере взгляд Новожилова — грустный, любящий, и свой ответный взгляд увидела она как бы со стороны…

Потом где-то высоко-высоко, в бездонном синем небе, вспыхнул крест белым холодным огнем, и детские голоса запели «Святый Боже…».

* * *

В начале марта 1919 года Дебольцов решил, что тянуть далее нельзя: встреча Колчака и Соколова должна состояться. Испросив разрешения у Верховного, позвонил Соколову, тот приехал через несколько минут. «Вы полагаете — Колчак согласится с моей кандидатурой? — волновался Николай Алексеевич. — Шли разговоры о создании комиссии по расследованию?» — «Верховный предпочитает определенность и ответственность, — объяснил Дебольцов. — С комиссии какой спрос? Коллективизм, согласитесь, дурная отрыжка общинного топора и свинства».

Вошли в кабинет, Колчак встретил подчеркнуто дружелюбно — шагнул навстречу из-за стола, протянул руку: «Рад, очень рад… Вы беретесь вскрыть эту ужасную историю?» — «С оценкой согласен. История преступлений свидетельствует: раскрытию поддаются любые, самые изощренные — все дело в опыте и целеустремленном желании довести дело до конца». — «У вас есть этот опыт?» — «Десять лет я был судебным следователем в Мокшанах, это Пензенская губерния. Трудные места, мужички не словоохотливы, когда режут или жгут». — «Вы сказали — целеустремленное желание…» — «19 января 18-го года я подал прошение в Пензенский суд: болен, далее служить не могу — сотрудничать с большевиками. И отправился пешком. От Пензы до Омска». — «Это невероятно». — «Я просто ответил на ваш вопрос». — «Вы окончили…» — «Харьковский университет, по юридическому. Должен вам сказать, что уголовное расследование — мое призвание. Я настойчиво обращаю ваше внимание, ваше высокопревосходительство, на свои достоинства только потому, что рекомендуюсь и желал бы заслужить ваше доверие». — «Хорошо. Прошу садиться». — Колчак подал пример. «Теперь — о методе расследования… — Соколов потрогал веко над стеклянным глазом. — Я полагаю, что этот мой недостаток не смутил вас? Я обязан спросить». — «Нет. Продолжайте». — «Итак — метод. Я полагаю, что он должен быть создан заново. Преступление, совершенное большевиками, не укладывается в обычные представления. Работали дилетанты. С совершенно невероятным, бездонным запасом ненависти и убежденности в своей правоте. Самое главное: сокрытие следов произведено ими эксцессно, то есть вне учета подобной мировой практики, и это означает, что работать по принципу аналогии, почерка и тому подобного мы не сможем. Постижение психологии убийц — вот в чем ключ. Я гарантирую расследование всех обстоятельств данного дела, установление преступников, обширную доказательственную часть. Я гарантирую: если преступники предстанут перед судом — их вина будет доказана. Вы сможете проследить, ваше высокопревосходительство: то, что поначалу будет казаться нам всем явным, по мере углубления расследования станет превращаться в тайну. Вскрыть эту тайну можно только путем закона, это самое важное качество в нашем деле». — «Вы… найдете тела?» — «Ручаться трудно. Сделаю все, что смогу». — «Срок?» — «Не менее полугода, и надобно спешить, пока не затоптали все следы».

Колчак встал, сделал несколько шагов по кабинету, остановился перед этажеркой, на которой стояли фотографии. Одна из них была групповая — Царской семьи.

— Средства… — сказал задумчиво. — Министр юстиции — социалист, странно, но они и вообще преобладают. Требовать денег на монархические программы я не могу. Вы будете располагать моими деньгами — всеми. — Взял со стола листок с машинописным текстом, протянул: — Это повеление о расследовании. Все законные требования ваши подлежат неукоснительному исполнению всеми без исключения властями на подотчетной нам территории. Полковник Дебольцов прикомандировывается к вам и будет помогать. Вы знакомы?

— Мы нашли общий язык… — едва заметно усмехнулся Соколов. — Благодарю, ваше высокопревосходительство, храни вас Господь.

— Да сохранит он всех нас. Честь имею.

* * *

В Екатеринбург поехали в мае, как только начал сходить снег. Дебольцов искал с помощью местного уголовного розыска и контрразведки дополнительных свидетелей, Соколов сразу отправился по маршруту «фиата» пешком, считал, что медленное и вдумчивое изучение пути автомобиля, перевезшего трупы, если и не откроет полную истину, то уж, во всяком случае, даст исходную точку: как спрятали тела убиенных и где.

День выдался солнечный, Соколов шагал не ходко, чтобы не устать. Он впервые оказался в горнорудной столице Урала, и его поразила невероятная претенциозность этого уездного города — покушение на богатство и внешний блеск наряду с плохо спрятанными признаками самой отъявленной нищеты и убожества духа. Шел по улицам — прямым, просторным, хорошо спланированным, через плотину, от которой открывался удивительно красивый вид — с особняками, церквами, озерной гладью, но настойчивая, злая мысль сверлила мозг: убийцы. Они везде. Они повсюду. Город наполнен ими. Они только притаились, спрятались, дабы не быть обнаруженными и не отвечать перед законом.

Выбрался в поля, небо стояло высоко-высоко, вязкая еще дорога не давала идти быстро, и это радовало, можно было вспомнить, помечтать. Молодость, тихий Харьков, университет и знания, которые надеялся отдать простым мужикам — защитить их привычный быт, здоровые устои. Все это оказалось совсем не таким, каким виделось из прекрасного далека: поджоги, поножовщина в пьяном угаре — провинция разрушалась на глазах. (Когда в один из приездов в Правительствующий сенат — было поручение от окружного суда по уголовному делу — направился в свободный вечер в театр, долго стоял перед памятником Екатерине с вельможами, и странная, почти игривая мысль мелькнула: «Государыня с мужами или женщина с мужьями?» — но — устыдился скабрезности. А «Гроза» в Александринском поразила и раздавила даже: понял, что уже пятьдесят лет разлагается и исчезает с лица земли патриархальная Россия, которую так надеялся сохранить и защитить когда-то. С этого вечера иллюзии исчезли.) Через полчаса вдалеке послышалась железная дорога, на подходе к ней увидел гать на проселке, поверх веток и шпал шла талая вода, местность вокруг смотрелась сплошным болотом. Лес за логом не прибавил надежды: сплошь изрытый старательскими шахтами, он давал возможность преступникам, действовавшим на могучем государственном уровне, спрятать следы преступления навсегда.

Когда же свернул с Коптяковской дороги влево, миновал несколько свежих раскопов и увидел глубокий-глубокий автомобильный след — от большевистского «фиата», это понял сразу — сердце