Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Шахту, в которую — по сведениям ранее начатого следствия — комендант Дома особого назначения Юровский приказал бросить тела, нашел сразу: дорожка петляла среди берез и елей, и сосны тут были — типичный смешанный лес, заросший, с обильным гнильем под ногами, — потом пошла в горку, здесь и увидел неглубокий, сажен десять, ствол, огороженный (от скотины) комлями, несколько кострищ вокруг. Гнетущее воображение нарисовало мрачную картину: тела убиенных рубят прямо на земле топорами на куски, потом жгут… Страшное видение сразу нашло и подтверждение как бы: пошевелив угли в кострище, нашел разрубленный оклад иконки…

* * *

А Дебольцов в это время осматривал Ипатьевский дом. Здесь сохранилась во многом мерзкая обстановка узилища: матерная брань на стенах, беспомощные рисунки мужских половых органов в соединении с женскими, призывы — не то к мировой революции, не то к всеобщему свальному греху. В смертной комнате — сколько дыр от пулевых ударов здесь было, сколько внятных пятен от замытой крови — привлекла внимание надпись по-немецки: «В эту ночь Бельзатзар был зарезан здесь своими слугами»[83]. Подумал: «Немцы убивали? Мадьяры, может быть? Или евреи, для которых дурной немецкий — почти родной?» Мысли были нехорошие, скользкие, своя непричастность к содеянному, своего народа, русского, доказывалась вроде бы вполне достоверно. Увы, только «вроде бы», это он понимал… Здесь тяжело было. И дышалось трудно, и думалось, все время преследовало ощущение, что с потолка капает на голову густая багровая кровь…

На подоконнике справа выделялась еще одна надпись, сделанная черными чернилами, она шла слева направо, сверху вниз, четыре малопонятных знака, первый из которых напоминал галочку, второй — перевернутую латинскую «г», третий — русскую букву «у» наоборот, четвертый знак был просто прямой линией. И мысль о евреях-убийцах вновь овладела Дебольцовым — таинственные знаки, иудейские праписьмена…

Вечером в гостинице подвели первые итоги: преступление было тщательно спланировано и подготовлено. Переводя Романовых из Тобольска в Екатеринбург, верховные советские власти уже знали: Семья будет ликвидирована. И переводили их из патриархального городка в пышущий злобой и ненавистью, распропагандированный рабочий город с единственной целью: здесь все будет шито и крыто.

— Видели мостик в логу? — с некоторым напряжением спросил Дебольцов — от ответа зависело так много…

— Видел… — удивленно отозвался Соколов. — И что же?

— Вам не показалось, что мостик этот образовался неспроста? «Фиат» там сел намертво, я прочитал показания путевого сторожа Лобухина. И Надежда Дмитриевна мне рассказывала об этом человеке: он явно не в себе, принял Надю за одну из дочерей Государя, повел к этим мостикам, утверждал, что она, Надя то есть, лежит именно под ними, среди других убиенных.

— Вы же сами говорите, что Лобухин — не в себе. Как же прикажете доверять? Нам факты надобны, согласитесь. У нас не спиритический сеанс.

— Я только к тому, Николай Алексеевич, что мостки следует вскрыть и убедиться, вот и все.

— Вскрыть… — Соколов подошел к окну. — А вы знаете, что здесь, именно здесь, была в «Американской» гостинице Чека, что отсюда отъехал «фиат» за телами — к Ипатьевскому? Здесь и дома, и дороги, и люди — все свидетели трагедии, преступления, но все пока молчат. Наша задача — растревожить, заставить говорить.

— Вот я и предлагаю…

— Вы предлагаете бесповоротно скомпрометировать следствие. Кто поверит, что русские люди, пусть и большевики…

— Там не только русские были. И мадьяры, и евреи, и бог знает кто еще!

— Вот-вот — евреи… Сейчас мы это предположение обсудим. Но прежде я хочу решительно заявить вам, что остатки одежды присутствуют на руднике. Я считаю, что рубили прямо в одежде и жгли. Если же правы вы — тогда голых покойников швырнули в дорожную яму? Вы верите, что — хорошо, пусть большевики, к тому же еще и евреи, — могли сделать это? Невероятно. Мы ничего не найдем под мостками и опозоримся навсегда! Нас отстранят. Между тем — не сочтите за бахвальство — я единственный человек здесь, способный вскрыть это дело. Я иду путем закона, наработанным способом профессионального следствия, а не наитием, мистикой, озарением. Нет, Алексей Александрович, я уважаю вас, но не надейтесь. Этого не будет.

— Что ж… Воля ваша, я подчиняюсь.

— Теперь о евреях. Это больная проблема, больной вопрос. Я верю только доказательствам. Да, Юровский — еврей. Голощекин — еврей. Свердлов — еврей. Но упаси нас господь видеть в убийстве Семьи ритуальное действо, заговор, на котором когда-то настаивали в связи с делом Бейлиса, — до тех пор, конечно, пока не доказано обратное. Ветер дует от надписи на дурном немецком, но это вполне могли писать мадьяры. Я хотел бы также, чтобы мы разобрались и с надписью из четырех знаков, вы их видели.

— Да, ужасающее предположение, если оно подтвердится…

— Вы правы, мир содрогнется. Но пока, полковник, мы не имеем подтверждения тому, что эти знаки еврейского происхождения. С другой стороны — первым осматривал помещение судебный следователь Сергеев. Мне сказали, что кто-то из его родственников от Сиона, так сказать, но я не могу по этим основаниям подвергнуть сомнению профессиональную честность Сергеева. Он расплывчат, нецелеустремлен, вял, но он слуга закона! И он не мог не заметить эту странную надпись! Но если она не внесена им в протокол в июле 18-го или не уничтожена, однако нет таких следов — согласитесь, значит, вывод только один: надпись эта появилась в ходе следствия, уже после убийства.

— Но тогда это просто росчерки, тогда они не носят ритуального характера?

— И слава Богу, полковник! Слава Богу, говорю я вам, потому что в противном случае мы все равно вряд ли что-либо докажем — вспомните Бейлиса, там тоже ничего не смогли доказать, но зато обвинений в юдофобии, антисемитизме, ненависти к евреям — мы получим сверх головы! Это же убеждение мирового коммунизма — что правые ненавидят евреев. Нет! Мы не принимаем марксизма, вот и все, независимо от того — еврейский он или русский! Бакунин, Кропоткин, Нечаев, Бабушкин — это все наша кровная русская сволочь, согласитесь…

* * *

…Всю ночь Дебольцову снился рыжий раввин с пейсами до пола — почтенный священнослужитель пел «Боже, Царя храни…» и лез целоваться. Проснулся Дебольцов в холодном поту.

* * *

На следующий день утром поехали на Верх-Исетский завод — Соколову нужны были люди, чтоб разработать урочище Четырех Братьев. Дебольцов сомневался: рабочие? Революционного завода? Сподвижники большевиков? Никогда они не станут помогать! Но полковник ошибся…

На внутренней площади была сооружена трибуна из досок, ветерок полоскал