Стигматы - Колин Фалконер

они убивали кур на глазах у покупателей, чтобы те получили свежее мясо, а затем выбрасывали головы и перья на улицу. Симон привык подбирать подол своей сутаны, проходя через это месиво, и, хотя он был опытным горожанином, в жаркие летние дни, когда запах окровавленного мяса и вонючих кишок вызывал у него тошноту, он порой прибегал к надушенному платку.

Но то были овцы; то были коровы; и кровь — домашних животных.

А это.

Это…

Он никогда не видел и не мог вообразить ничего подобного. Одно дело — убить человека; для опытного солдата, такого как эти, это могло занять один удар мечом, от силы два. Но зачем они это сделали? Они ведь не рубили тела на мясо, им не нужно было разбрасывать конечности и торсы по улице и украшать ими каждый дверной проем, каждую канаву.

Черная кровь запеклась в канавах — сгустками, лужами; ее медный смрад, высыхающий на жарком солнце, вызвал у него рвоту, и он рухнул с лошади и изверг все на улицу. Отец Ортис смотрел на него с отвращением.

Симон вытер рот тыльной стороной ладони.

— Что эти люди здесь натворили? — спросил он.

— Боюсь, я в вас ошибся.

— А чего вы ожидали? Я думал, вы хотели видеть в этом походе богослова и проповедника, а не мясника.

— Мы не можем все время проводить с псалтырью. Разве наш Спаситель был добр, когда изгонял менял из Храма?

— Он опрокинул их столы; он не рубил их на куски, как для костра. Посмотрите, что натворили эти люди!

— Кротость мы несем слабым и нуждающимся в нашем милосердии. Должны ли мы проявлять ее и к врагам Церкви? К тем, кто стремится ее низвергнуть? Мы — орудия Божьи, и наш долг — спасать души. Что мы делаем, мы делаем из любви, из любви к Богу.

Рыночная площадь представляла собой просто грязное пространство со скудным фонтаном. На дальней ее стороне дымились руины. Симон с изумлением указал.

— Они даже церковь сожгли!

— Церковь была осквернена.

Стены из известняка были обуглены, а крыша обвалилась. Приближаться было слишком жарко, так как стропила крыши все еще горели на полу алтарной части. Но он узнал запах горелого мяса.

— Что здесь произошло?

— Они были еретиками, — крикнул кто-то за его спиной.

Он обернулся. Жиль де Суассон вел процессию на площадь: горстка пленников, люди Тренкавеля, скованные по запястьям, с петлей на шее у каждого, конец которой был привязан к седлу его боевого коня. За ним следовали его рыцари и отряд пехотинцев.

— Но они искали убежища! Они были в церкви!

— Она больше не была священной. Они были еретиками в месте, которое сами же и осквернили. Поэтому мы ее и сожгли.

— Вы не можете знать, что эти люди, которых вы перебили, были еретиками!

— Они укрывали еретиков, а это одно и то же.

— Если у человека сосед-еретик, это не делает его плохим христианином.

Жиль повернулся к отцу Ортису.

— Отец, наставьте вашего спутника, будьте добры. Он слишком много на себя берет. — Жиль спрыгнул с коня. — Бог узнает своих. Когда все они окажутся на небесах, пусть Его великая мудрость разделит их на спасенных и проклятых. Вы должны понять, отец Жорда, что когда мы так поступаем, это побуждает других быть более усердными в своих молитвах. Этого ведь вы хотите от своей паствы, не так ли? Усердия?

— Сеньор прав, — сказал отец Ортис. — Думаете, добрый христианин мог бы жить бок о бок с Дьяволом?

Симон понял, что спорить дальше бесполезно. Он опустился на колени и начал молиться за души усопших.

— О, избавьте меня от этого благочестия, — сказал Жиль. — Вы хотите, чтобы вашу Церковь спасли для вас, но вам больно видеть, как это делается. Вы лицемеры, все до одного.

Симон посмотрел на кучку пленников, несчастных людей, которые храбро сражались и в конце были преданы своим же байлем.

— Что вы с ними сделаете? — спросил он.

— Они отвергли крест. Поэтому я подумал, что для них будет поучительно узнать на собственном опыте, что то, чего, по их мнению, не существует, все же есть. Вы так не думаете, отец Ортис? — Он повернулся к капитану солдат и начал его допрашивать. Один из его людей, лучше говоривший на окситанском диалекте, переводил его вопросы. Где остальные горожане? Куда они пошли? Почему ушли?

— Они слышали, что вы все мясники, — сказал капитан, — и умоляли нас отпустить их. Мы планировали сдерживать вас еще два дня, а потом сделали бы то же самое, если бы этот грязный пес байль нас не предал.

— Куда они направились?

— В горы. Где вы их никогда не найдете.

Жиль повернулся к Гуго.

— Отправляйся за ними. Они пешие; так что, несмотря на то, что говорит эта блоха, у тебя есть хороший шанс их найти, а когда найдешь, яви им Божье правосудие. — Он снова сел на своего дестрие и развернулся. — А теперь покажите им, что мы здесь делаем с еретиками.

Хорошее лето для мясных мух. Ни у одной из них не было оправдания не растолстеть, не раздуться и не задремать на солнце.

XLVII

Они ехали по старой римской дороге, ведущей через Минервуа, мимо почерневших от дыма и покинутых деревень и каструмов. Первый повешенный на оливковом дереве привлек внимание; после дюжины это стало обыденностью. С каждой лигой Филипп терял частицу своей души. Сколько брошенных младенцев ты делаешь вид, что не замечаешь, потому что не можешь спасти даже одного из них, а видишь их по два десятка в день?

А что насчет солдата, которого они нашли у дороги без ступней и кистей? Филипп все еще слышал его крики и проклятия, когда тот умолял избавить его от мучений. Это сделали с ним христианские солдаты, не в пылу боя, а в качестве средства устрашения.

Но если христианские солдаты совершили такой поступок, каким должен быть его ответ, грешника, коим он был? Оставить ли человека страдать от жажды и позволить стервятникам докончить его, пока он еще жив?

Он спрыгнул с коня, обнажив меч.

— Сделай это! Ради всего святого! — кричал ему человек. — Чего ты ждешь? Прошу, не дай мне так страдать! Умоляю!

Одно дело — убить человека в бою;