Стигматы - Колин Фалконер

его удивлению, Лу все еще спал там, где он его оставил. Он разбудил мальчика и позвал Рено. Они заставили мальчика показать им тело его матери. Он гадал, не было ли это ложью, чтобы вызвать сочувствие, но в ста шагах от лагеря они нашли ее, как и сказал мальчишка, окоченевшую и холодную под каштаном.

Тело уже начало разлагаться, и лисы с воронами успели им полакомиться. Он велел Рено приказать людям вырыть ей могилу. Священника, чтобы проводить ее душу на небеса, не было, но Филипп прочел над ней молитву, когда все было кончено, и понадеялся, что этого будет достаточно.

Когда Филипп сел на Лейлу, Лу встал перед ним, преграждая путь.

— Возьмите меня с собой, — сказал он.

Филипп рассмеялся.

— С чего бы мне это делать?

— Вот видите, — сказал Рено. — Он как любой уличный пес. Вы бросили ему объедки, и он думает, что заслуживает большего.

— Не оставляйте меня здесь, сеньор.

— От тебя нет толку, мальчик. И у меня свои дела.

— Я говорю на langue d’oc — окситанском языке. Я не буду вас задерживать и могу оказаться благословением, когда вы попадете к этим щеголям и еретикам.

— Не думаю, что тридцать вооруженных воинов станут надежнее защищены с добавлением заморыша, едва доросшего до штанов. И я немного говорю на этом языке. Я выучил его в Утремере у южных рыцарей.

Лу схватил поводья.

— Тогда в качестве милости, сударь, возьмите меня с собой до Лиона. — Рено с досадой покачал головой.

Поддавшись порыву, Филипп наклонился, схватил Лу под мышки и поднял его на седло.

— Хорошо, мой маленький сеньор Волк. Ты нищий и вор, так что там ты себе на жизнь заработаешь.

— Спасибо, сеньор. Я не доставлю хлопот.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал Рено.

XLIV

Лион, июль 1209 года

Вот же не повезло добраться до Лиона в рыночный день, подумал Филипп. Можно потерять полдня пути, просто чтобы перебраться с одного конца этого проклятого города на другой.

Улицы были забиты, у городских ворот царил хаос, а на главной площади едва хватало места для всех воловьих и ослиных повозок. Рынок представлял собой серое море овечьих спин, и шум после тишины дороги оглушал: водоносы звонили в колокольчики, подмастерья с грохотом катили свои бочки по брусчатке, гоготали гуси, визжал медведь из ямы для травли, и все это перекрывал оглушительный рев мула. Над всем этим Филипп слышал звуки лютни жонглёра и смех его слушателей.

Королевская флёр-де-лис была повсюду, город охватила ярость патриотического пыла из-за войны, словно Страна Ок была неверным захватчиком.

У церкви уже трудился священник, высоко подняв золотой крест, вокруг него теснилась восторженная толпа.

— …они оскверняют церкви и используют их для грязных плотских оргий… они открыто поклоняются Дьяволу. Они больше не люди, а слуги Сатаны! Даже эти так называемые дворяне, эти сеньоры Тренкавеля, Фуа и Тулузы! Мы слишком долго терпели этих дьяволов среди нас. Ибо не нужно кланяться Сатане, чтобы снова распять нашего Господа! Достаточно лишь укрывать таких людей, давать им приют. Если вы не за Бога, значит, вы против него! Но если вы присоединитесь к нам в нашем святом паломничестве против этих дьяволов, то заслужите место на небесах, и все грехи будут вам отпущены, ибо вы доказали свою любовь к Богу!

Рено и Филипп остановили лошадей, чтобы прислушаться.

— Нам то же самое говорили перед тем, как мы отправились в Утремер, — сказал Филипп.

— Здесь много новообращенных, сеньор.

— Они говорили, что миру придет конец, если мы ничего не сделаем против магометан, но единственный мир, который кончился, — это мой. Теперь мне не так уж и важен рай.

— Сеньор, вам не следует так говорить!

Филипп повернулся в седле и посмотрел на мальчика.

— Ты слышал, что я сказал? Считаешь меня еретиком?

— Мой отец, — когда он был жив, да хранит его Господь, — говорил мне, что если человек может обрести покой, перекрестившись, то так и следует делать. И он говорил, что если завтра придет кто-то другой и скажет, что это должен быть не крест, а круг, то пусть будет круг. Это еретик, сударь?

Филипп рассмеялся.

— Твой отец был практичным человеком.

— Он был лудильщиком, сударь, и на все руки мастером.

— И к любой религии тоже. Но это Лион, юный сударь. Я сдержал свое слово. Теперь ступай своей дорогой, и удачи тебе.

Лу слез со спины огромного боевого коня, но все еще цеплялся за одно стремя.

— Не возьмете ли вы меня с собой, сеньор? Я мог бы быть полезен.

— Для чего? — сказал Рено. — Как пристанище для вшей? Пошел прочь. Мой господин оказал тебе достаточно милости.

Филипп пришпорил коня, и мальчик вскоре затерялся в толкающейся толпе.

*

Пока его воины баловались разбавленным пивом в одной из таверн у главной площади, Филипп нашел церковь и вошел внутрь. При всем его показном безверии, он вовсе не был безбожником, несмотря на всю свою браваду. Разве не в том была суть его путешествия, чтобы вымолить у Бога милость?

Массивные железные подсвечники освещали мрак церкви, как дневной свет. Святые, нарисованные на колоннах, выглядели почти веселыми.

Он нашел статую Девы, упал на колени и прошептал:

— Ave Maria, gratia plena… — Затем он произнес молитву, как делал всегда, за своего сына. Возможно, он больше не верил ни в пап, ни в крестовые походы. Но он все еще верил в чудеса и надеялся, что одной этой веры будет достаточно.

К исповедальням тянулись рваные очереди, в церкви было так много народу, что едва хватало времени прошептать покаянную молитву и сунуть свою лепту в руку священника, как подходил черед следующего тайного грешника. Священные войны и вправду были хороши для дела, как и говорили трактирщики.

Когда он выходил из церкви, поднялась суматоха. Какой-то бюргер в меховой куртке и шелках размахивал в воздухе надушенным платком и, казалось, вот-вот упадет в обморок. Двое его слуг держали маленького оборванца, и один из них высоко поднял бархатный кошелек.

— Он здесь, сир! — крикнул он. — Мы его крепко держим!

Филипп сбежал по ступеням и встал между бюргером и его людьми. Их удивление быстро сменилось тревогой. Им сразу стало ясно, что Филипп — рыцарь, и с ним лучше не связываться.