Развод со злым ёкаем - Кира Иствуд

уйти из мира людей, если она останется в нём. Не готов был вознестись, если Рейна останется на земле. Нижний мир, Верхний мир, Срединный мир – мир смертных – всё вдруг стало едино. И власть, и рабство – без Рейны не различались. Она наполняла всё смыслами. Она создавала различия. Она была Светом, вынуждавшим всё сущее отбрасывать тени. Именно она, а не напыщенные снобы-Небожители.

Моя Рейна… Я впился в её губы особенно яростным поцелуем. Вокруг нас вновь ревел теневой смерч – тени водили неистовый хоровод. Пока я был смертельно ранен, часть Тьмы отделилась от меня и готова была рассеяться в пространстве с моим окончательным уходом. Но теперь всё стихло, когда Рейна принялась отдавать мне свет по доброй воле!

Это не вязалось, не укладывалось. Почему белая ведьма, что натравила на меня Небожителей, так поступала? Как если бы правда любила…Как если б…

Чушь. Нет. Никто не способен любить меня. Подчиняться, бояться, поклоняться – да. Но не любить.

Тело Рейны едва ощутимо потяжелело. Глаза пытались закрыться – сознание готово было вот-вот покинуть её. А всё оттого, что моя человечка отдала больше, чем стоило бы. Сделала это стихийно и неумело – но так вкусно. Её белая магия играла во мне.

А что если… всё правда? Что, если Небожителей она позвала в заблуждении? Что если…

Да нет, Мортас, возможно ли?

(Мортас? Я что назвал себя этим именем, что подобрала мне Рейна?!)

После того как омерзительно прошёл наш свадебный ритуал, возможно ли ей меня любить? После того как я чуть её не убил, не задумываясь какова она из себя, что за душа в этом изящном теле? Не могла… не могла она полюбить. Я сделал её женой против воли. И по всему выходило, что должен её убить. Да видно в книге её судьбы начертано иное.

Мысль о том, что я мог безрассудно погубить эту женщину ещё во время свадьбы, вызвала вдруг приступ отчаянной ярости – на собственный поступок! Но я приказал этим чувствам на время оставить меня. Пригляделся к силовым потокам жены – она себя истощала. Если я не остановлюсь, она погибнет.

Я резко прекратил тянуть с поцелуем первородный свет из Рейны – и она обессиленная обмякла в моих руках.

– Твои глаза, Мортас, – устало улыбнулась мне Рейна, – они снова золотые… И эти чёрные полосы-молнии на твоей коже… их почти нет…

“Мортас”. Кажется, имя “Мортас” мне нравится. Может даже я слышал его когда-то в раннем детстве…

Это всё неважно. Я решу, как нам быть с женой позднее. А сейчас – надо вернуться в мир людей и довести до конца битву.

И мне не пристало размякать! Все эти странные домыслы о Рейне и незнакомые тёплые воздушные эмоции я приведу в порядок потом. А теперь…

Жена так нежно улыбалась мне. И я зачем-то улыбнулся этой безрассудной смертной в ответ. Захотелось окружить её тёплым силовым коконом, чтобы ничто и никогда не причинило ей боли! Но вдруг глаза Рейны закатились.

Её неразумное самопожертвование дало о себе знать.

И тогда я припал ко рту жены губами вновь… и втолкнул ей в горло силу. Часть её света возвращалась к ней, плотно сплетённая с моей тьмой, и я уже не мог их разделить. Похолодевшие было губы Рейны теплели. Я выдерживал обмен энергиями до тех пор, пока моя жена не стала нормальной для неё температуру – холоднее меня, но всё жё тёплой – как и положено человечке.

– Мортас! – она вяло пыталась говорить, но я ещё не насытился ею.

– Молчи, человечка, – я обнял жену крепче, обвил хвостом её руки, словно связал их с телом. И она покорно подчинилась моим новым поцелуям. В них уже не было обмена энергиями. Это были просто поцелуи…

Свет, что постепенно засиял позади моей жены, медленно вытеснил пламя и разруху моего внутреннего мира. Парящий остров, пылающее небо над ним и обугленная земля под ним рассыпались. Вновь через чёрный смерч теней, который опал сам собой – мы нырнули в свет, всё сильнее расползающийся во все стороны от Рейны.

И нас словно выдавило назад – в лес, где я бился с юным Небожителем.

Здесь замершее в миг нашего исчезновения время вернуло свой ход.

Небожитель продолжил свой полёт от моей атаки через деревья – ломая вековые стволы, и рухнул, оставив на поляне кратер. Однако через миг вскочил из него и вновь оказался рядом со мной, хотя уже и не с такой безупречно уложенной шевелюрой - растрёпанный и раздражённый. Однако надо отдать ему должное, вновь оказался готов к бою несколько быстрее, чем я ожидал.

А вот мой жрец… Он активно втягивал тени в рот, открытый на рыбий манер. При этом он чертил запрещённые магические символы в воздухе окрашенным кинжалом. Он сейчас пожирал те самые тени, что отделились в миг, когда я погибал. Жрец резал кинжалом собственные ладони, сдабривая своей кровью запретные ставы и чертил их в воздухе снова и снова.

– Я есть Тьма – басил жрец скрипучим голосом. Этот идиот принимал в себя силу, совладать с которой его тело не был способно. – Ёкай отверг! Ёкай погиб! Но я приму! Я буду новым властелином тьмы…

Тело жреца, отчаянно пытаясь приспособиться, менялось: отрастали новые руки, теневые ноги, добавлялись новые звенья туловища. В итоге перед нами соткалось существо, больше напоминающее гигантскую теневую сколопендру с почерневшим торсом бывшего жреца моего культа.

Я оттеснил Рейну себе за спину. И кивнул подоспевшему Небожителю на жреца-сколопендру.

Небесный Страж, к моему удивлению, лишь спокойно пригладил волосы, приводя их вновь в безупречное состояние, и важно кивнул мне, негласно принимая временное перемирие.

Через раз, но голова у Небожителей срабатывала как надо: Страж Ксиан верно оценил, что не умеющий управлять тьмой смертный представляет больше опасности, чем урождённый Теневой Екай.

Небожитель призвал из воздуха свой посох с изумрудной змеёй в навершии – грозное оружие их рода. Я же призвал теневой клинок, и мы с Небожителем синхронно навели оружие на уже обезумевшего жреца-сколопендру.

И вдруг сбоку раздались знакомые старушечьи крики:

– Глядите, что делается, люди добрые!!! А я вам говорила, что ёкай навлечёт на нас многие беды!!!

Галдёж. Голоса. Много голосов. И семья Рейны здесь, и все соседи, что недавно собирались меня линчевать у ворот дома жены.

И уж совсем мне не понравилось, как жрец застрекотал жвалами и хищно уставился на крестьян