Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Пнев-Луначарский! Уж и попьем мы с тобой — всласть!» Покосился на Анну Васильевну, она сидела с закрытыми глазами, лицо мокрое от слез, испугался: а вдруг похабное его поведение заставило расплакаться?

Нет, слава Богу… Просто Анна Васильевна видела странный сон: разоренная церковь, разбит алтарь, иконы растоптаны, и покачиваются при входе два венца сверкающих, и они с Александром Васильевичем идут об руку к этим венцам, но гаснут свечи и чей-то печальный голос произносит слова исследования погребения: «Кая житейская радость пребывает печали непричастна; кая ли слава стоит на земли непреложна…»

И вот — Омск, проверку на вокзале удалось миновать, затея была рискованная, многие могли бы узнать Анну Васильевну, но Корочкин надеялся на ее новое, совсем неприметное, обличье: помнили даму, а кто это теперь?

Шли пешком, долго, стал вспоминать: отношения с хозяйкой явочной квартиры в свое время выстроились непривычно: когда предложил деньги или продовольствие — ответила: «Не надобно. Большевики — мои враги. Если вернутся — всему конец. Я вам бесплатно помогать стану». Красивая женщина средних лет, муж у нее прежде был мастером на Путиловском, в Петербурге и очень этим гордился. Супруге он подчинялся безоговорочно. Почему они переехали из столицы в Омск — Корочкин тогда выяснять не стал.

Дом — одноэтажный, длинный, нашел сразу; здесь, на окраине, было, слава Богу, немноголюдно, тихо, никто не заметил, как подошли к дверям и скрылись за ними, Корочкин на всякий случай выглянул: пусто.

— Ну, молитесь, — улыбнулся и постучал. «Входите, не заперто», — послышалось, посмотрел на Тимиреву:

— Это прекрасные люди, — и толкнул створку.

То была комната длинная, со шторами на трех окнах, абажур висел низко над столом, полка с книгами, гардероб — обыкновенная обстановка скорее бедных, нежели богатых горожан. На столе возвышалась в сухарнице гора свежеиспеченных сдобных булочек — Корочкин поймал себя на мысли, что ел такие очень давно, еще до войны, наверное.

За столом, у чайного прибора сидели двое: женщина лет сорока и мужчина в строгом костюме, тщательно выбритый. Увидев Тимиреву, он встал.

— Боже мой… — Женщина сложила руки на груди. — Геннадий Иванович, вы ли это, я не верю своим глазам! — подбежала, обняла, заплакала. — Ничего доброго я вам не скажу. Те люди, с которыми мы работали, — арестованы ГПУ. Все…

— Ах, Татьяна Ивановна… — вздохнул Корочкин. — Сатанинское время наступило, надобно терпеть. Здравствуйте, Алексей Спиридонович, а я, знаете, все мучаюсь вопросом: почему вы из Петербурга уехали, завод бросили?

— Что сказать… Почуял, наверное… У меня предчувствие — суть натуры. Ну и что бы я сейчас делал, если бы остался?

— Понятно… Можно раздеться?

…Когда сели и хозяйка разлила по чашкам ароматный чай, и Тимирева взяла в руки теплую еще булку, от которой веяло давно забытым Гельсингфорсом, Дашей, уютом и тем, что принято называть нормальной человеческой жизнью, — слезы полились из глаз, зарыдала, не в силах сдержаться. «Даша, Даша… — думала, отрывая от сдобы кусочки и выкладывая их орнаментом перед блюдцем. — Что с тобой теперь, где ты…» Даша ехала в поезде до Иркутска, отдельно, к господам ее больше не пустили. Когда же вывели на станции и под конвоем отправили в тюрьму — успела увидеть Дашу на перроне, стояла с узелком и горько плакала…

— Вы кушайте, кушайте… — приглашала хозяйка, разливая чай. — Вы, поди, таких вкусностей давно не пробовали.

— Давно, — улыбнулась Тимирева сквозь слезы.

— Вот что, господа, — начал Корочкин, осторожно оглянувшись на окна. — Мы ведь к вам по сугубому делу…

— Мы это поняли, — улыбнулась Татьяна Ивановна. — Я вижу, что Анна Васильевна…

— Вы… узнали госпожу Тимиреву?

— Естественно. Узнали, увидели и поняли, что еще… — взглянула оценивающе, — месяцев пять, может быть — четыре, Анне Васильевне придется побыть у нас, никуда не выходя. Когда же придет время — у меня есть на примете акушерка, надежная и умелая женщина. Вы можете совершенно не беспокоиться, Геннадий Иванович.

— Благодарю. В городе перемены? Какие?

— Закрывают церкви. Кстати… Ваши бумаги пока у меня. Если что — ищите их у отца Виктора — там подскажут. На всякий случай запомните: «Мне отец Виктор нужен». — «Вам зачем?» — «Дело есть». — «У вас умер кто-то?» — «Хочу помолиться об убиенных друзьях». — «Давно?» — «С восемнадцатого». — «Тогда пойдемте».

— Сложно, вам не кажется?

— Зато обыкновенный в церкви разговор. Что еще… Вот жильцов нам подселяют. А ведь этот дом мы купили на свои деньги…

— Испытания ждут… — вдруг вступил в разговор Алексей Спиридонович. — Вы-то что намерены делать, полковник?

— Я? — развел руками. — Пока не знаю. Но одно — твердо: врастать в систему социализма, приноравливаться к ней — не собираюсь. У меня есть профессия, я подумаю, как ею воспользоваться…

* * *

Но воспользоваться Корочкин не сумел ничем. В тот же день, когда шел по Люблинскому проспекту неторопливым, прогулочным шагом — хотелось все же окунуться в прошлое, вспомнить, подошли два милиционера, потребовали документы. Подал паспорт Пнева и сразу же почувствовал, что не случайно остановили: глазки у блюстителей бегали, городили они такую ахинею, что и сами были смущены. После взаимных препирательств Корочкин спросил прямо:

— Граждане, что же вам надо, не пойму?

Стрелять на людной улице было бессмысленно — на другой стороне прогуливались еще двое очевидно чекистского обличья.

— Это не ваш документ. — Старший спрятал паспорт в карман.

— Пройдемте для выяснения, — сказал второй.

— И выяснять тут нечего… — достал папироску старший. — Вы ведь пару лет назад щеголяли здесь в погонах, должность занимали. Все, господин хороший… — Засвистел, двое с другой стороны улицы подбежали, как будто ждали, и, проклиная невезение и дурацкую свою нерешительность — надо было сразу: одному в челюсть, второго — наповал и бежать, — Корочкин двинулся в сопровождении ухмыляющихся служителей Дзержинского.

И вот — родное бывшее здание. Теперь здесь висел при входе не трехцветный, а красный флаг и на охране стояли не солдаты, а красноармейцы; провели по знакомой лестнице — подумал, уж не в собственный ли кабинет, но — нет, оказалось, в соседний, и здесь ждал совершенно невероятный сюрприз: Волобуев, он же Зуев, в штатском приличном костюме, слегка полысевший и чуть поправившийся, смотрел с усмешечкой, прищуривая то правый, то левый глаз, так что казалось, подмигивает ими по очереди. Достав из ящика стола портсигар, пощелкал папироской о крышку, протянул: «Не угодно ли?» — потом зажег спичку и вежливо дал прикурить Корочкину, потом уж задымил сам.

— Я думаю, мы друг друга знаем и околичностей между нами не будет, — сказал уверенно, по-новому растягивая гласные и попыхивая на каждом слове дымком.

— Всю подноготную станем вспоминать али как? — издевательски