Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

— У нас, в здешнем Чека, ГПУ то есть, прослушивающей новомодной аппаратуры пока нет — страна бедна, много первоочередных задач, Ленин нацеливает нас на изменение сознания обывателя и строительство небывалой индустриальной державы. «Приезжайте к нам через десять лет!» — так сказал вождь мировой революции знаменитому писателю-фантасту Герберту Уэлсу.

— А… зачем? — искренне спросил Корочкин. — Я не понял.

— Ну и дурак. Где тебе, Гена, понять гения? Значит, так, по-деловитому, кратко — потому дел у нас невпроворот — договариваемся: тебе трибунал, суд и лет десять за участие в карательном органе белого правительства…

— А ты теперь кто? Здесь, в смысле? — перебил Корочкин.

— Следователь я, мне поручено разобраться в твоем деле, ну и тебе подобных. Вас много тут. Осталось. Понятно, с какой целью.

— Жить, я думаю. Забыть о прошлом. Приспособиться. — Корочкин раздавил окурок в пепельнице. — Ты не сомневайся.

— Сомнение и недоверие — основа нашей работы. Не дадим. Всех выведем на чистую воду. Итак: тебе десять лет, мне — забвение. Предупреждаю сразу: если ты откроешь рот… Мои расписки у тебя?

— Ты спятил… Кто же такую дрянь хранит… Уничтожил.

— Не врешь?

— Святой истинный крест. — Но креститься Корочкин не стал. «Зуев» впрочем, не обратил на это ни малейшего внимания.

— Так вот: молчание — в твоих, прежде всего, интересах. Потому что за тобой много, Гена. Расстрелы, ликвидации — не все есть в архивах, но многое помнят люди. Я знаю этих людей и могу позвать.

Корочкин молчал. Что он мог сказать… Влип как кур в ощип, как теленок — под нож. И что теперь делать?

— Вот приехал повидаться с родным городом — и на тебе… Несправедливо.

— Ты Бога благодари, что попал ко мне, везунчик… Другой устроил бы тебе вышку за милую душу. Другой, например, потребовал бы полных сведений об агентурно-осведомительной сети, и куда бы ты делся? Пару иголок под пару ногтей — и жалуйтесь товарищу Ленину. Многие идиоты так и делают. Только не понимают: Ленин — наш, а не их. Ты согласен?

— Да. Только ты напрасно: формально я не имел дела с агентурой.

— Не держи меня за дурака. Формально… Кому говоришь?

* * *

…Суд был закрытый и мгновенный: десять лет концентрационного лагеря. Непостижимым образом избежал Корочкин пересмотров своего приговора, массовых лагерных расстрелов — возможно, что здесь сыграла роль его общительная натура, умение заводить нужные знакомства и уверенность: чем меньше находишься на одном месте — тем вероятнее останешься в живых. Эти первые десять лет — до 34-го года включительно, он вряд ли сидел в одном лагере более полугода. И таким способом объехал по этапу и всю Россию, и все практически лагеря и лагпункты системы НКВД… В 1934 году, в связи с убийством Кирова, выездная тройка добавила ему еще десять лет. Его перевели в лагерь на Украину, а в 1940 году — во временный лагпункт на территории бывшей Польши — там затеивалось строительство нового укрепрайона и остро не хватало рабочих рук. До двадцать четвертого июня 1941 года он трудолюбиво возводил долговременные огневые точки и копал ходы сообщения. Двадцать пятого ворота лагпункта распахнулись, и в них въехали передовые немецкие мотоциклисты.

* * *

Охрану НКВД расстреляли сразу, остальных подвергли фильтрации. Уголовников, как правило, освобождали, политических сортировали: бывших коммунистов и советских работников, как правило, уничтожали, беспартийных хозяйственников отправляли в другие, более крупные лагеря — помогать администрации. Некоторых отпускали и даже приглашали к сотрудничеству.

Корочкина не вызывали долго. Каждый день под охраной автоматчика выходил он с группой солагерников на уборочные работы и успел научиться хорошо и тщательно подметать, прежде чем вызвали на первый допрос. Немец — молодой, лет тридцати, в незнакомой форме СС сидел в кабинете начальника лагеря под портретом Дзержинского и долго молчал, остро вглядываясь в лицо Корочкина.

— Вы русский?

— Так точно. А что — есть сомнения?

— Да. По документам. Вот здесь, в деле, упоминание о вашем паспорте на имя… — заглянул, поднял глаза, взгляд беспощадный, злой: — Самуила… Или Наума? Что это означает?

— Да ведь там русская фамилия — Пнев.

— Что это означает? Отвечать.

— Я — Корочкин Геннадий Иванович, дворянин и офицер, понимаете? Когда победили большевики — я купил этот паспорт у первого попавшегося человека за деньги, чтобы скрыться, понимаете?

— Вы не волнуйтесь так. Если вы русский — вам ничего не грозит.

— Русский, не сомневайтесь. Что касается Самуила и Наума… — да вы загляните в святцы…

— Что такое?

— Собрание православных имен. Дают при святом крещении. Там много еврейских: Петр, Павел, Иван… мы их ассимилировали, понимаете? Откуда вы так хорошо говорите по-русски?

— У нас есть предложение к вам… Подумайте. В лагерь будут доставлять евреев. Из Польши, с Украины — Западной. Здесь будет отборочный, перевалочный пункт. Одних мы уничтожим сразу, других направим на работы. Ваша задача: разобраться в личных документах, поговорить, отобрать полезных. Это ведь ваша профессия когда-то?

— Так точно. Только вообще. К евреям у нас было другое… отношение.

— Это оттого, герр Корочкин, что вы, русские, не вполне полноценны, понимаете? Мы здесь и для того в том числе, чтобы вправить вам мозги и поставить на путь истинный. Определенная часть вашего народа когда-нибудь вольется в грандиозное строительство Третьего райха. Хайль Гитлер!

— Хайль. — Корочкин был ошеломлен. Не еврейской проблемой, нет. Эта проблема его не волновала — каждому свое, так считал. Но вот опять строить, созидать — да эти немцы такие же сумасшедшие, как и недавние хозяева страны, большевики. Черт бы их всех взял, строителей, ну почему, почему так не везет…

От иллюзий излечился быстро. Когда через несколько дней привезли первую партию человек в сто и оставили только четверых, остальных же расстреляли во дворе лагеря из пулемета и пришлось на горбу перетаскивать каждого в овраг, вне зоны, да еще и на другой стороне лагеря, — понял вдруг с ошеломляющей ясностью, что трупы эти с вылезшими из орбит глазами и прокушенными языками были совсем еще недавно, час назад, обыкновенными людьми. Евреи, не евреи, какая, господи, разница? Вспомнил кадетское еще, на Законе Божьем: «Несть еллин, ни иудей». И стало тяжело: мыть стены после расстрелов, посыпать песком окровавленную территорию. Только через месяц перевели его в канцелярию — допрашивать мужчин, женщин, подростков — последних немцы никогда не убивали — отправляли куда-то…

Сколько здесь было горя — обыкновенного, человеческого. Однажды, понимая отчетливо, что сидящий перед ним человек неизбежно попадет после беседы под пулемет, — записал в карточке: «Токарь 5-го разряда». Это означало отправку на