Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

сразу, как будто вчера ушел отсюда. Впрочем, имелся надежный ориентир: еще до революции стояла неподалеку клепаная бочка, из которой какой-то Ага Оглы продавал местным жителям керосин. В те времена была здесь красивая вывеска, забор; позже, когда место это контрразведка стала использовать для расстрелов и захоронений, забор сломали на дрова — жгли костры, вывеску сорвали, но бочка уцелела и долго сохраняла покраску. Теперь же была насквозь ржавая, без крана, но место указывала точно. Подошел к дороге, здесь виднелся проем, промоина точнее, заезженная колеями телег и редких машин. Но для знающего человека все определялось с одного взгляда. Для очистки совести ковырнул слежавшуюся землю ножом и сразу же уперся в комель: гать была присыпана, но цела. Это успокоило, даже мотивчик начал насвистывать из какой-то оперетки своей юности и вдруг натолкнулся взглядом на ствол дерева у дороги. На высоте примерно двух с половиной человеческих ростов отчетливо чернела полузаросшая рана: пулевой удар. Это когда специальный взвод юнкеров накрыл за забавой: расстрелом большевиков.

Скверно это все было: явились в тюрьму, обезоружили начальника, он, толстый, усатый, все время канючил, просил вернуть оружие и нервно пожимал плечами, когда говорил ему юный Митя: «Конечно — вернем. Сделаем все — и вернем». Большевики — их было четверо, сами вырыли себе яму и сидели на ее краю в ожидании последнего выстрела. Разговаривали, Зуев рассказывал о втором, объединительном съезде партии и восклицал по поводу того, что партия теперь всенародной станет и никто гений товарища Ленина не одолеет. «Мы, — кричал, — умрем как один! А наши дети, полковник, сволочь, — хорошо, мерзавец играл свою роль, — построят такую жизнь, какая вам, сатрапам царским, и в кошмарном сне присниться не могла!» Когда приказал развязать ему руки — ни у кого из них и мускул не дрогнул, стойкие были. Зуев раскланялся, убежал, и стало так обидно — ну как же? Они герои, а господа офицеры — палачи, убийцы безоружных? Крикнул: «Вот ваш товарищ, или кто он у вас — вождь? Видите, какая дрянь? А почему? У вождей одна жизнь, у нас, простецов, совсем другая. Обидно, поди…» Один смачно сплюнул, остальные молчали — они умели умирать, не в первый раз это видел и, чтобы задеть побольнее, запел мерзким фальцетом: «Вы жертвою пали…» Когда надоело, скомандовал: «Огонь!» Все упали в яму мгновенно.

И вот здесь появились юнкера. С винтовками наперевес, бравый офицер впереди; сразу же повязали всех и усадили в грузовик. Но за мгновение до их прихода — когда уже рухнули в яму вслед за большевиками начальник тюрьмы и Митя — успел выстрелить Мите в лоб. Крепкий мальчишка, сильный: попросил добить — все равно, мол, пытать станут, так уж лучше сразу, навсегда.

Брошь была у Мити в кармане гимнастерки. Когда еще в тюрьме вывели арестованных из камеры — остановил таинственно, развернул тряпку, показал. Что ж… Организация нуждалась в деньгах. Эти деньги Корочкин намеревался истратить на подкуп должностных лиц, оружие, прокламации. Царская вещь должна была способствовать восстановлению династии на троне — кто знает… Но по какой-то необъяснимой странности финал истории оказался плевым: не то чтобы пытать кого-то — сразу же замяли, Корочкин отделался десятью сутками ареста. И все время мучил проклятый выстрел…

Воспоминания отвлекали. Задумался тяжело, погружение в прошлое было таким реальным, сильным; показалось, что все произошло несколько минут назад. В какой-то момент стало тревожно, неясное чувство будто предупреждало об опасности. Поднял голову, сквозь зелень темнели двое, в примелькавшейся уже одежде — телогрейки, кирзовые сапоги, кепки, надвинутые на глаза. Тот, что был пониже ростом, манил указательным пальцем — словно нашалившего ребенка. И показалось, что слышит: «Ком… ком…» «Немцы?» — подумал. Значит, Краузе намерен контролировать все его действия. Не пожалел сотрудников своей службы, знающих русский. Приспичило, значит. А может, это русские? Такого же происхождения — из лагеря — как и он сам? Но что-то подсказывало: немцы. Было нечто в их облике, повадке — пальчик этот… Ферфлюхтеры. И не оттого, что испугался, нет — решил проверить: может, случайная все же встреча? — побежал. Их поведение должно было открыть истину. Мчался изо всех сил, напролом, ломая сучья и ветки, по трескучему валежнику, в поту. Когда показалось, что все кончено, никого, первозданный лес вокруг, — увидел их прямо перед собой. Судьба…

— Ты чего бегаешь? — ощерился невысокий. — Подойди. Фотография знакома?

На обрывке фотографии щурился он, Корочкин; по договоренности с Краузе это должно было служить паролем. Второй обрывок, на котором, голым по пояс, весело улыбался сам Краузе, лежал у Корочкина в кармане пиджака.

— А кто это? — спросил с дурацким выражением на лице. Они полагают себя высшей расой — нате, кушайте. Здесь все клинические идиоты.

— Покажи свою, — потребовал длинный — лет тридцати, красивый, с обликом вполне русским, впрочем.

— А у меня нету. И вообче — вам чего, ребяты?

— Показывай, а то костей не соберешь. Лагерь помнишь? Расстрелы? А, Наум Самуилович?

«Не обманывают, гады, все знают, тактику надобно сменить». — Ощерился во весь рот, вынул обрывок, соединил оба куска вместе.

— Только я вас предупреждаю, что где как бы я — это на самом деле не я. А где не я — там вполне моя улыбка, и это я. Вы сами-то знаете — кто где?

Немцы переглянулись. От этого безудержного потока слов им явно стало не по себе.

— Вот что, увечный… — недобро прищурился Красавчик. — Тебе не надо испытывать наше терпение. Ты понял? Пошли.

— А… куда? — не унимался Корочкин. Они должны понимать: просто так он им не подчинится.

— Туда, — улыбнулся Красавчик. — Лишние вопросы угрожают твоей жизни…

В город добрались во второй половине дня — ехали в поезде, шли пешком и молчали вмертвую: немцы — чувствовалось — устали, Корочкину же было не до разговоров. Ближе к окраине свернули в узкий проход — с одной его стороны темнел брандмауер двухэтажного дома, с другой — сараи. Откуда-то доносилось танго — играл патефон, безлюдно было, немец — что пониже ростом, остановился резко, швырнулся навстречу Корочкину: «А у моей да у Меланьи голубые глазики…» — изогнулся по-дурацки и, вставив Корочкину в живот указательный палец, начал вертеть, будто дыру хотел просверлить. «Ах ты, Ганс чертов…» — Корочкин не смутился нисколько — понял: выпендриваются, знание языка показывают и, стало быть, — силу. Сочинил мгновенно: «Ты, браток, своей Меланье ноги вымой в тазике! (Ладно, эсэс, сейчас вам будет по полной программе…) Я на яблоньке сижу, не могу накушаться, — надвинул Красавчику кепку на глаза. —