Рубль, которого не было. Очерки экономической истории России - Алексей Николаевич Волынец

РФ потребляет в год не более 50 килограммов хлеба (кстати, ещё в 90-е годы эта норма достигала 66 килограммов). Но два столетия назад средний человек в столице России, красивом имперском Петербурге с его гранитными набережными и блестящими дворцами, съедал за год более 160 килограммов хлеба. Хлеб в прямом смысле был «всему голова», служил основой питания, другие продукты и блюда лишь прилагались к нему.

При этом для большинства населения, для городских низов, речь идёт именно о ржаном хлебе. Ржаной хлеб был не просто привычной, традиционной едой русского человека. При производстве хлебного каравая именно ржаная мука даёт наибольший «припёк» – превышение массы готового хлеба по сравнению с массой исходно употреблённой муки. В таких условиях цена на куль ржаной «мучицы» была важнейшим показателем, а её полуторный рост, мизерный и незаметный в потреблении «верхов», кардинально сказывался на доходах и питании большинства петербуржцев той эпохи. Ведь 90 % населения имперской столицы в 1817 году – это отнюдь не юный дворянин Саша Пушкин и его приятели, вчерашние лицеисты.

Дворянство и купечество всегда составляло не более десятой части обитателей Петербурга, все остальные – это разночинцы, мещане, цеховые, дворовые люди и прочие из непривилегированных сословий. В городе на Неве жила огромная масса такого «чёрного люда», совершенно незаметного для золотого века русской поэзии, – свыше четверти миллиона ремесленников, прислуги, наёмных рабочих. Все эти незаметные кучера – не путать с коучами! – прачки и пресловутые кухарки, которым предстоит ещё целый век даже не думать «учиться управлять государством».

Впрочем, тогда ещё даже верхи империи только учились им управлять, по крайней мере, управлять государством в условиях неожиданно сложившегося и показавшего свою подспудную мощь мирового рынка. Его «невидимая рука» из-за необычайно выросших хлебных цен на Западе буквально высосала запасы зерна и муки из столичного Петербурга. Накануне зимы, когда лёд блокировал систему волжско-балтийских каналов, основу грузовой логистики той эпохи, перед главным городом Российской империи встал призрак голода. Впервые этот призрак маячил не из-за недорода или войны, а исключительно по итогам небывалой конъюнктуры вольного рынка.

«О продовольствии Санктпетербурга…»

Есть надежда, что теперь читателю понятно, отчего царя Александра I, не устрашившегося даже Наполеона, откровенно пугал полуторный рост цен на муку в Петербурге в преддверии зимней остановки волжско-балтийских каналов. И пугал отнюдь не в переносном смысле. Осенью 1817 года весь царский двор неожиданно и спешно покинул столицу Российской империи. Александр I, как искусный политик, вслух огласил правдоподобную причину, а его невестка, дочь короля Пруссии и юная жена будущего царя Николая I, так записала ту официальную причину в личном дневнике: «Двор должен поселиться на зиму в Москве с целью поднять дух древней столицы, истреблённой в 1812 году пожаром…» Император и весь царский двор будут отсутствовать в Петербурге аж до лета следующего, 1818 года.

К чести царя Александра I, он не бросил свою имперскую столицу на произвол судьбы. Наоборот, и сам монарх, и многоопытный губернатор Петербурга генерал Вязмитинов, и ещё целый ряд лучших администраторов, включая знаменитого Аракчеева, в ту осень напряжённо работали. Работали над проблемой, выражаясь языком их переписки, «продовольствия Санктпетербурга» – в ту эпоху имя города на Неве официально писалось только так! – и «мерами, избираемыми к отвращению недостатка хлеба в столице…»

Александру I и петербургским обывателям повезло, что имперская Россия была до предела милитаризованным государством. Иное государство и не победило бы Наполеона в 1812 году, а в 1817 году именно военные запасы стали спасением от дефицита хлеба и перспектив голода в столице. Ещё со времён Петра I в стране пытались создать систему «хлебных магазинов» – стратегических складов зерна на случай войны. При Екатерине II и Павле I эта сеть магазинов охватила всю страну: создавали запасы на случай не только войны, но и неурожая.

Впрочем, даже в лучших случаях провинциальные магазины могли прокормить не более 5 % населения в течение нескольких месяцев. Однако Петербург и его окрестности издавна были центром сосредоточения военных сил: многочисленные гвардейские и линейные полки, гарнизоны, флот и так далее. Для их снабжения в столице с XVIII века существовали крупнейшие в стране хлебные магазины – огромные для той эпохи каменные склады, занимавшие целые кварталы. Троицкий запасный магазин располагался у одноимённой площади, возле Петропавловской крепости; хранившаяся там мука предназначалась для сухопутной армии. Крюковский провиантский магазин хранил огромные запасы ржаной муки для флота и располагался по адресу, который сегодня обозначается как улица Большая Морская, 69.

В ноябре 1817 года распоряжением царя эти внушительные запасы предстояло «выпустить из запасных магазинов», и впервые это происходило не в разгар войны или голода.

«Не обращалась бы для перепродажи…»

Российские власти ещё с XVIII века имели опыт распределения «запасного» хлеба среди голодающего населения по итогам очередного неурожая. Но к исходу 1817 года задача предстояла несколько иная и оттого даже более сложная. Голода в Петербурге ещё не было, из-за дефицита и дороговизны маячил лишь его пугающий призрак. И хлеб предстояло передать населению так, чтобы масса муки из запасных магазинов не оказалась в руках спекулянтов и перекупщиков.

Губернатор Вязмитинов 20 ноября 1817 года так писал в приказе городской полиции: «Государя императора воля есть, чтобы, устраняя жителей столицы от необходимости платить за ржаную муку, первейшую жизненную потребность, непомерно большия цены, вместе с тем строжайше наблюсти, чтоб не была оная покупаема торгующими хлебными припасами и вместо пособия жителям, из высочайшего милосердия делаемого, не обращалась бы в руки торговцев для перепродажи…»

Нам неизвестно, кто конкретно в ноябре 1817 года стал автором первой в русской истории схемы распределения продуктов «по талонам», отечественные историки так и не озаботились изучить соответствующие архивы. Но очевидно, что всё делалось в спешке. Царское письмо губернатору Вязмитинову от 12 ноября 1817 года быстро переделали в указ, даже не исправляя стилистику, более характерную не для нормы закона, а для частной корреспонденции.

«Надобно взять ту осторожность со стороны запасных магазинов и строгое наблюдение со стороны полиции, чтобы выпускаемый из запасов хлеб употреблялся на прямое продовольствие жителей, а не поступал в руки купцов для перепродажи…» Эти слова из царского письма обернулись чередой распоряжений губернатора Вязмитинова и петербургского обер-полицмейстера Горголи. Выполнять все хлопотные мероприятия предстояло именно подчинённым Ивана Саввича Горголи.

Глава столичной полиции был удивительным человеком даже для своего необычайного времени. Когда-то в юности, будучи великосветским хулиганом, он сам слыл головной болью полицейских Петербурга. Позднее, в начале Наполеоновских войн, стал одним из немногих, кто повоевал и против Бонапарта, и под его началом. В 1808 году гусарский полковник