Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

в циркуляре К — Р[95], как бы опубликовали полученное агентурным путем стихотворение какого-то поэта из Крыма, не помню и фамилии, а вот стихи — хотите верьте, хотите нет — они меня наизнанку вывернули, я другим человеком стал, я понял! Понял я!!! Вы думаете, на моем месте другой так бы легко сдался? Поверил, что вы в поезде, в коридоре, дырку мне сделаете?

— Мы бы вас в купе затолкали… — улыбнулся Бабин.

— Будет вам, я в три раза здоровее вас! Я сам пошел, я сдался вам, понятно?!

— Вы лучше, Миша, почитайте нам эти стихи — если помните, конечно, — тихо сказал Бабин. Дружелюбие прозвучало и сочувствие.

— Извольте… — и Дятлов начал читать:

Революционное правительство должно

Активом те́ррора

Покрыть пассив убийц.

Так революция,

Перетряхая классы,

Усугубляет государственность:

При каждой

Мятежной спазме одичалых масс

Железное огорлие гарроты

Сжимает туже шейные хрящи.

Благонадежность, шпионаж, цензура,

Проскрипции, доносы и террор —

Вот достижения

И гений революций!

Долго молчали.

…Утром Бабин сжег в пепельнице все три экземпляра «признаний» Дятлова и пожал ему руку: «Будем считать, что инцидент исчерпан. И оценим сей уникальный случай в практике разведок. Жаль, если ничего подобного никогда более не произойдет. Почему? Да потому, что в нашем деле давно уж нет ничего человеческого. Но ведь мы засвидетельствовали: это не так!» — «Не так… — протянул сложенный вчетверо листок: «Сотрудник ОГПУ Дятлов Михаил Никифорович выполняет поручение Коллегии. В. Менжинский». Вы у меня не нашли тогда… Вам пригодится».

* * *

На следующий день сфотографировались в уличной забегаловке, и через два часа все фотографии были расклеены по паспортам. У Дебольцова и Нади были советские внутренние и служебные заграничные. Оба числились в Управлении КВЖД. На всякий случай Бабин тоже заполнил два паспорта. С Дятловым простились тепло — странный был случай… «По всем правилам нашей работы, — заметил Бабин, — ему надо было сделать дырку. Я человек безжалостный, без эмоций, но — нет, не смог бы». — «Вы без эмоций? — с дружелюбной насмешкой осведомился Дебольцов. — Будет, Петр Иванович… Помните, летом 18-го мы у церкви Знамения разговаривали?.. Вы с таким детским восторгом о Белинском рассказывали…» — «В самом деле? Но тогда что же вы его не пристрелили?» — «А он не враг мне». — «У меня такое ощущение, — вступила Надя, — что мы смогли бы договориться с любым большевиком». Бабин потупился, поковырял носком ботинка мостовую: «Нет, Надежда Дмитриевна, нет… Это просто пофартило, что в случай попали. А так… Вы забыли: да любой из них отца родного… Чего там. Ладно, господа. Я думаю, что теперь нам надо принять следующую программу: едем до станции Зима. Уполномоченного ОГПУ там нет, милиционер появляется только по чрезвычайным обстоятельствам. Пароль и отзыв к нашим людям мы знаем. Остановимся у них, несколько дней в запасе у нас будет — пока доверенные лица милиции или чекистов расчухаются. Отсюда поедем на обыкновенном. Через границу перейдем в общем порядке. До станции нужной — тоже на пятьсот веселом, пассажирском. Долго, но надежно. На этих поездах нет маршрутной, или, как они называют, подвижной агентуры ОГПУ. Почти полная и несомненная безопасность. Далее: изымаем тайник у сторожки, или как она там? Охотничья избушка?»

— А зачем такой риск? — огорчился Дебольцов. — Зачем это золото Врангелю? Ну, сколько мы дотащим? По двадцатикилограммовому слитку каждый? А на западной границе досмотр? Погорим как шведы… А если — как Дятлов говорил — из ИНО появятся?

— Кто не рискует — тот не имеет удовольствия… — улыбнулся Бабин. — Господа, я не стану отбирать у вас формальной подписки. Но вы даете честное слово служить РОВСу верой и правдой?

Дебольцовы ответили «да». И Бабин объяснил, что не такой уж и бедный, зачуханный РОВС: на западной границе есть «окно», есть люди в пограничной охране большевиков, можно будет перейти без особых проблем. Что касается слитков — их надобно унести все. Ради такого случая придется забрать с собой и переправить на запад всех агентов. В конце концов, они ведь для этой цели и завербованы. «Что же касается золота, — объяснил Бабин, — то оно — совершенно несомненное подспорье в борьбе за одоление большевизма. Поймите, господа: средства РОВСа складываются из определенного золотого запаса ВСЮР[96], из пожертвований, минимальной торговой деятельности — там, где это можно, и на подставных лиц, разумеется. Эти слитки — сколько бы их ни было — серьезная подмога делу».

— А что, Петр Иванович, — вдруг начала Надя, — вы-то сами верите в одоление России? Ну — пусть коммунистической, она же от этого не перестает оставаться Россией? И — кто знает — пройдет время, большевики столкнутся с трудностями, смотрите, НЭП у них там. Эта власть не сможет бесконечно оставаться антинародной. Она неизбежно повернется к народу!

* * *

— Узнаю… — вздохнул Бабин. — Узнаю устряловские речи. Вы, матушка, сменовеховством заразились? Устряловщиной?[97] Нет! Невозможно-с! Суть большевизма понятна. Перерождению он конечно же подлежит — как всякое гнусное в пространстве-времени, но перерождение это коснется только самих большевиков. Они себе персонально будут выстраивать сладкую жизнь. Верхушка заживет средненько по прежним, конечно, образцам, но сытно и даже вкусно по временам нынешним. Остальные станут воровать. А вот верю ли я в одоление… — Замолчал, насупился. — Я могу вам наврать — с огнем в глазах и так далее… Нет. Не верю. 666 неодолим. Ибо его одоление есть конец мира, понимаете? Но: бороться с властью тьмы, сатанинским выплеском, должен каждый русский до скончания века. Тут нет прагматики. Тут вера и долг чести, сударыня…

* * *

Проверочный пункт на границе они миновали без малейшей шероховатости. Улыбчивый пограничник в зеленой фуражке, с родной мосинской винтовкой на ремне, проверил документы, подмигнул: «Ну чего, загнивает капитализьм?» — «А то, — отозвался Дебольцов. — Дышать нечем. Поди и до вас доносится». — «Ага, — кивнул парень. — На прошлой неделе женщина одна от души коробку конфет подарила: «Красной, говорит, заставе от трудового элемента КВЖД!» Сладко донеслось, товарищ…» Других столкновений с красной властью не случилось никаких, ехали медленно, спокойно, за едой и разговором. Сначала Дебольцов и Надя выходили днем и ночью на каждой станции. «Воздух Родины, — признались, — как-никак…» Но постепенно привыкли и спали спокойно — аж до самой Зимы.

Только на иркутском вокзале Дебольцов вдруг заволновался и предложил сумасшедший план: с поезда сойти, отыскать место казни Колчака и поставить свечку. Помолиться, само собой. Бабин очень холодно и