Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Пелагея… — посмотрел улыбчиво, та покопалась в подполье, вылезла с тремя промасленными маузерами и таким же количеством коробок с патронами. Бабин и Дебольцов переглянулись. Шемонаин заметил:

— Ни-ни, господа, даже не вздумайте отказываться. Если что — эти орудия единственная наша надежа на отрыв. Все фонари керосином заправлены, по куску хлеба, разбирайте маузера и патроны, бабы, то ись женщины, остаются надеяться до нашего благополучного. Вперед…

Ночью тайга была не страшной — странной. Черное небо с россыпью сверкающих звезд, острые верхушки елей, пронзающие эту, оказывается, не такую темную бесконечность, дробящийся хруст и скрип под ногами и беспокойный шелест крыльев ночных птиц. «А что, полковник, — заметил Бабин, — помните, под Екатеринбургом? Никакого сравнения! Там, можно сказать, культурный лес». — «Сказка», — отозвался романтик-Дебольцов. Влас ощерился: «Жить желаете — молчите себе. Тайга…» Пришли на заимку, здесь догнивали остатки заборных слег, крыша на избушке давно сгнила и рухнула, печь оказалась разваленной. «Кирпичи, поди, брали…» — объяснил молчаливый Мирон. Работать начали сразу, подсвечивая керосиновыми фонарями, место Влас указал без колебаний. Уже через двадцать минут раскопали первый скелет и через минуту — второй. Оба были в истлевших шинелях, сапоги и ремни оказались на месте. «Торопились очень, некогда было снимать. — Влас воткнул лопату, закурил. — Сейчас и деревяшка пойдет…» И действительно, только начали — Дебольцов сразу же наткнулся на ящик. Очистили крышку, полуистершиеся буквы свидетельствовали, что десять слитков Государственного банка Российской империи весом от одного пуда каждый запечатаны в данном объеме Государственным контролером империи.

— Фонари сюда… — тихо приказал Бабин. Принесли и осветили, крышка оторвалась легко, из-под промасленной бумаги тускло блеснул пирамидальный бок.

— Оно… — подтвердил Влас, вытирая потный лоб. Мирон стоял молча.

— По пуду, десять штук… — начал считать Дебольцов, — это выходит сто шестьдесят килограмм. Дели на три. Получается…

— Получается, что не дотащим… — Бабин аккуратно погасил окурок, растер между пальцев и сунул остатки в карман. — Что делать, господа?

— На то и расчет… — хмуро бросил Влас. — Унести не унесем, а себя подставим. Опять же, товарищи, то ись господа хорошие, они тоже не дураки, Абраши эти, они ить нас наскрозь чуют: все равно-де таскать им не перетаскать, удавятся, Иванушки-дурачки, а мы их тугое и на дыбу уздернем! Вот ихние мысли, марксицкие…

— Не мели… — Бабин снова закурил. — Абраши не Абраши — ты сам ваньку не сваляй, вот в чем тут дело, и евреев ты сюда не примешивай, пупок от злости развяжется, а нам теперь надобно все это в сохранности до Белграда дотащить.

Дебольцов начал забрасывать яму, Мирон Евлампиевич отошел в сторонку и зажурчал.

— Они следы найдут, ить мы не скроем свою работу? — донесся его голос. — Хоть плюнь на все…

— Не надобно плевать, — вмешался Дебольцов. — На рациональном… Я хочу сказать — на продуманном уровне мы ничего не сделаем. Если будем рассчитывать на активный интерес Чека — сгорим без остатка. Как ни странно, Петр Иванович, я предлагаю действовать вопреки обоснованным предположениям.

— Как?

— Грузим на две телеги и боковыми или обходными дорогами двигаемся к следующей станции. Там все сдаем в багаж. Только предварительно следует золотишко под что-нибудь этакое упаковать… Ну — автомобильный мотор. По весу подойдет.

— Откуда здесь автомобильный мотор… — Бабин махнул рукой, предложение показалось ему дурацким.

— Это все равно, — настаивал Дебольцов. — Смените пластинку, Петр Иванович, иначе пропадем.

— Черт с вами… — вяло согласился Бабин. — Ищите лошадей, мужики.

— И другое учтите, Петр Иванович. Тащить обоз до границы — это все равно не получилось бы. И слава Богу, что вся троица останется в родных местах. Здесь они нам бо́льшую службу сослужат.

С этим доводом согласились все. Тем более что следы раскопок у избушки надобно было спрятать основательно и не торопясь. По всему видно было, что у Мирона и Власа гора с плеч свалилась. Сидели у тлеющих углей, молчали, каждый думал о своем.

Влас — о том, что ценного зверя в тайге еще много, но заготовители дерут налог, желают взяток, а купить хорошее ружье теперь дорого, и припас дорог, а советская власть требует только крика и одобрения всякой дряни, народ после войны стал трусливым и вовсе испохабился. И если в канун всего этого говна мечтал найти себе добрую грудастую бабенку, наплодить наследников и девок для поддержания жизненной распространенности в лесах, то теперь странно угасли всякие желания и крепло убеждение, что как бы ни старались хорошие люди у костра — правильная людская жизнь ни за что не вернется, никогда не возвысится до прежнего веселья, радости прежней, а будет только хуже и хуже. А все равно — помогать господам надобно, потому что они, господа, все же прищелкивают помаленьку слишком разгулявшихся товарищей…

А Мирон размышлял совсем о другом: где доски взять, какую дрянь найти, железку какую, чтобы не опростоволоситься и не лечь в землю вслед за многими и многими. Не сочувствовал он, исконный мужик на железной дороге, мельтешащим, разговорным правителям, хлынувшим на беззащитный край после крушения единственно понятной и — независимо от всех пороков — приемлемой империи; тогда было дано жить, теперь же власть, именовавшая себя рабочей и крестьянской, на самом деле, как давно уже догадывался, принадлежала кучке бородатых, в очках, инородцев и их подпевал, ничего не смыслящих в русском человеке, замкнувшихся в своем узком кругу, отгородившихся от всех на земле пулеметами, и, чтобы защитить себя и свою ненависть, страх свой к народу, — требовала от этого народа только одного: чтобы он поскорее издох в муках…

А Дебольцов беспокоился — как там Наденька, волнуется, поди, нервничает, и охватывало отчаяние, потому что понимал — отчетливо и страшно, — что лимит пребывания в сей юдоли печали исчерпан и вот-вот закончится. Что толкнуло, зачем полез в капкан, ведь жил в Харбине — пусть и плохо, но надежно, и незачем было приключений искать. «А долг? — вдруг всплыло забытое слово. — Долг… Какой долг, перед кем… Государя давно нет, присяга разрешилась сама собой. Александр Васильевич тогда верно сказал: России больше нет… Но он добровольно взял на себя, за всех взял и потому обязан был умереть, я же кому должен? А Надя? Мужики эти? Бабин — вон сидит, уставился в землю, ищет решения, а его и нет…»

Бабин и в самом деле пытался найти ход, трюк какой-нибудь придумать, чтобы спасти дело, довести его до конца. В мыслях своих он бродил где-то совсем рядом с Дебольцовым: влезли в капкан. Он еще не захлопнулся, не изуродовал, но какое время отпущено, сколько осталось?

— Просто так мы по железной дороге не