От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер

Обратимся к описанию общины Антона, составленному этнографом Иваном Краснопёровым[32][33]. Деревня, образованная коммуной, состояла из девяти домов, один из которых был просторнее остальных. Там жил хозяин, и там же вся община собиралась во время приемов пищи. По прибытии этнографа вся община (около 25 человек) собралась в общем зале:

«Старушка 80-ти лет сидела во главе (на месте под иконами), далее, в соответствии с рангом, располагались члены общины. На столе стояли две большие деревянные лохани щей: горы ржано-пшеничного хлеба возвышались с двух сторон стола. Вокруг стола (на полу или на полати) сидели дети».

Все вечера, праздники и церемонии, по словам автора, проходили в центральном доме. В остальных восьми домах из убранства висела лишь икона в переднем углу, а также лежала одежда членов нуклеарной семьи, и больше ничего. Все было общим.

Противоречия классического описания

Но вернемся к интересующему нас вопросу, а именно к мнению Леруа-Больё о положении женщин в русских крестьянских общинах[34]. По мнению историка, а также других исследователей, интересы женщины не учитывались при разделе хозяйства, если таковой происходил (в случае смерти хозяина, например), в разделе имущества участвовали лишь женатые мужчины. Женщина не могла притязать ни на имущество своей семьи, ни на имущество семьи мужа (но у нее было приданое и небольшое личное имущество, которое хранилось в коробье – к этому вопросу мы вернемся чуть позже).

Отец (глава, большак) семейства был владыкой в своем доме «словно царь всея Руси». Сын подчинялся отцу, независимо от возраста обоих. Леруа-Больё ссылается на «Домострой»[35], в соответствии с которым жила не знать, а основная масса народа. Никакой демократии или выборов главы семейства не существовало. Во всем, что касалось дома, большаку помогала жена. Тем не менее историк признает, что сельская община жила не по писаному закону, что влекло за собой большое разнообразие обычаев от региона к региону.

Патриархальные нравы, по словам Леруа-Больё, предполагали промискуитет и, в частности, право свекра вступать в половую связь с невесткой (так называемое снохачество с невесткой, то есть со снохой). Можно с уверенностью сказать о падении нравов и унижении женщины. Автор ссылается на заметки о Московском княжестве XVI века[36], а также на мнения прогрессистов XIX века, например Белинского, который считал, что мужик ищет в жене прежде всего рабочую силу и может ее купить, похитить и т. д. Среди неопровержимых доказательств этого факта, выдвинутых Леруа-Больё, фигурирует свадебный плач.

При внимательном изучении данного подхода мы обнаружим некоторые противоречия.

– По словам историка, лишь женатые мужчины получали долю при разделе хозяйства[37]. Это ложный вывод: на самом деле, лишь пара, то есть мужчина и женщина, состоящие в браке, имеют право на долю при разделе. Брак был обязательным. В браке состояло абсолютное большинство как мужчин, так и женщин. Дети получали юридические права лишь после свадьбы, по словам Довнар-Запольского[38]. Существование холостяка или незамужней является исключением и вызвано, скорее всего, серьезным недугом, являющимся помехой для работы. Принуждение к браку одинаково как среди юношей, так и среди девушек, об этом свидетельствует присказка «без меня меня женили» (глагол «женить» используется только, когда речь идет о мужчине[39]). Значение имеет рабочая сила: инвалид скорее примкнет к попрошайкам. Женщина, ставшая главой семейства вследствие смерти или продолжительного отсутствия мужа, платит налог и имеет право наследования, чего лишен холостяк[40].

Отсылки Леруа-Больё на XVI–XVII века используются без учета контекста. Строго говоря, они относятся к московской привилегированной знати того времени и совсем далеки от крестьян XVI века или более позднего времени[41].

– Свадебный плач более правдоподобный аргумент, так как крестьянки действительно исполняли произведения данного жанра на свадьбе. Однако эти плачи выражают скорее не реальное положение дел, а отношение, продиктованное ритуалом, который в современной этнологической науке называют «культурой плача»[42].

Становится ясно, насколько преждевременно, а точнее, обманчиво, полагаться в своих рассуждениях на недостаточно подкрепленные данные или так называемые доказательства, собранные тут и там без учета контекста и противоречий разного порядка, включая лингвистические. Но Леруа-Больё – далеко не единственный, кто продвигал эти стереотипные представления, они встречаются и среди русскоязычных авторов. В действительности, до недавних пор большинство исследователей не помещали женщину в центр своих интересов, считая эту тему второстепенной, призванной подкрепить ту или иную их теорию. Вместо того чтобы руководствоваться клишированными идеями, нужно найти более обстоятельные источники, более современные и менее тенденциозные.

Однако отметим, что, рискуя вступить в противоречие с самим собой, Леруа-Больё избегает термина «патриархальный» и использует в качестве синонимов: семейный, клановый (или родовой[43]), государственный[44].

Среди других значительных работ на французском языке стоит упомянуть статью Михаила Ковалевского[45], который считает большое семейство неблагоприятной средой для женщин, а чтобы лучше это продемонстрировать, умалчивает о роли «хозяйки» дома. И все же автор дает интересные уточнения об украинской семье, перешедшей к нуклеарному типу быстрее, нежели в России и Белоруссии, благодаря плодородным землям. В более свежей и довольно обстоятельной статье Пьера Шаля[46] о роли «хозяйки» тоже ничего не сказано.

И снова появляется ощущение, что искаженный смысл слова «патриархальный» в совокупности с некоторыми аргументами (например, существование свадебных плачей или мнение западных путешественников XVII века о положении знатных женщин в Московском княжестве) или же андроцентричный взгляд послужили своеобразной ширмой, позволив утверждать об априорном господстве, порой слишком прямолинейном, мужского пола над женским. В результате чего появилась готовая «правда», удобная модель отношений мужского и женского. Реальность гораздо сложнее, мы попытаемся ее продемонстрировать.

Этимология и предвзятость

Этимологические данные могут также привести к ангажированным интерпретациям. Некоторые лингвисты[47] подчеркивают, что выражения в русском языке «выйти замуж» и «выдать замуж» свидетельствуют о пассивности женщины, если понимать их дословно. На самом деле эти выражения, исторически появившиеся в XI веке, указывали на вступление юной девушки в касту знати/военных, ведь слово муж некогда обозначало благородного человека, воина. Для 90 % населения брак не существовал[48]. Вместе со смещением смысла слова муж к современному значению и распространением официального и религиозного брака на все более и более значительную часть населения привычный смысл выражения получил широкое распространение без дополнительных значений. В крестьянском языке XIX века выражение означало, что молодая девушка, выходя замуж, уезжает из своей семьи. В противном случае (если она остается в семье) использовалось другое выражение: «принимать мужа». Аналогичным образом, если юноша, женившись, уходил из своей семьи, говорили «выйти за жену»[49]. Эти выражения