Командорские этюды - Вадим Николаевич Бурлак

Шагах в десяти от меня выскочил из норы взъерошенный песец: «Чего шумите? Что не поделили?» Зверек сердито кашлянул и замер, вытянув тощую облезлую шею. Я сделал два неслышных шага, но песец почуял меня. Вначале вздрогнули уши, потом он как-то сжался и резко повернул голову. «А это еще кто появился?» — говорил весь его вид.

Я шагнул навстречу песцу, но зверек яе пожелал познакомиться со мной поближе. Он сердито заворчал и затрусил прочь.

Смолк крапивник. Запричитали на разные голоса чайки и полетели к морю. Следом за ними — баклан. Отпрянули друг от друга селезни и с шумом рванулись прочь. И лишь вдали еще слышалось тявканье песца, но и оно скоро стихло.

Все... Захлопнулись невидимые ворота в мир тундры.

Главное богатство Командор

Пожалуй, нет в Никольском человека, который не знал бы, что в тридцати километрах от села, у северной оконечности острова, за болотистой, с черными торфяными озерами тундрой, заросшей ирисами и пушицей, на каменистых отмелях — одно из двух беринговских лежбищ котиков. В народе говорят: морские котики — главное богатство Командор.

С грохотом на все Никольское к гостинице подъехал вездеход. Я влез в кузов, покрытый брезентом. Федор Гаврилович Киселев через окошко с грязным стеклом сделал водителю знак: «Поехали».

Вездеход резко рванул вперед, из-под его гусениц полетели комья грязи, и мы затряслись на ухабах.

В кузове нас трое: охотовед Николай Мымрин, Федор Гаврилович Киселев и я.

— Далеко до лежбища? — спросил я, стараясь перекричать шум мотора.

— Около часа езды, — так же громко ответил мне Мымрин. — А вы первый раз на лежбище?

— Первый. Морских котиков видел только по телевизору.

Мне показалось, что Николай даже обрадовался этому.

Вездеход внезапно остановился.

— Кто хочет со мной на крыше ехать? — спросил Киселев и, не дожидаясь ответа, раздвинул брезент и перемахнул через борт кузова.

Я вопросительно посмотрел на Мымрина.

Николай развел руками: не могу, насморк, на ветру простужусь еще больше.

Я спрыгнул в снег и провалился выше колен.

Киселев уже сидел на крыше кабины.

— Не боитесь замерзнуть? А то можно сесть в кабину к водителю.

— Не замерзну, — ответил я, усаживаясь рядом с Федором Гавриловичем.

— Вообще-то правила техники безопасности запрещают ездить на крыше, — подмигнул Киселев. — Ну ничего. Нарушим. Только покрепче держитесь. У нас хоть и конец мая, а вся тундра под снегом. Летняя дорога не видна, так что придется по кочкам прыгать, и тут главное — не слететь с вездехода.

Из кабины выглянул водитель:

— Можно трогать, Федор Гаврилович?

— Давай, Вить! — махнул рукой Киселев.

Вездеход снова ринулся вперед. Казалось, что маленький кораблик несется по молочному морю. Куда ни посмотришь — всюду белая снеговая гладь и не за что уцепиться взглядом. Спит еще тундра. Лишь сзади тянется след вездехода, и далеко-далеко, в той стороне, где осталось Никольское, еле видны силуэты сопок.

Вскоре вездеход взял круто влево, и как-то неожиданно кончилось белое раздолье. Впереди показались сопки, освободившиеся от снега, желтая тундра, кое-где пробивалась молодая травка, а за ними — сизая полоса океана. Мы словно одним прыжком перенеслись из зимы в осень или весну. Чем ближе к воде, тем меньше снега. Широкая береговая полоса полностью очищена от него.

Неожиданно Киселев трижды стукнул по крыше кабины, и вездеход остановился.

— Приехали, — скомандовал Киселев.

Я удивленно огляделся по сторонам.

«Где же лежбище котиков? Кругом ни одного живого существа».

Перехватив мой недоуменный взгляд, Федор Гаврилович засмеялся.

— До лежбища надо пешком идти еще с полкилометра. Шум вездехода может напугать котиков.

Мы поднялись на песчаный холм, спустились в лощину и снова стали взбираться вверх.

Тропинка поднималась все круче и круче. Последний кустарник, каменная макушка скалы, и вдруг что-то необъятное ударяет сознание. Синей вспышкой пронзается мир. Простор взмахивает крыльями, и от этого поеживаются сопки. Их испуг подхватывают вздохи ветра. Простор срывается со скалы, распрямив крылья, и кружит в бесконечном парении... Океан!.. Он идет в наступление на землю и пытается ухватить край неба. Он примиряет даль с берегами.

Пронзительно врывается в этот простор многотысячный крик морских котиков. Ревут могучие секачи. Они выходят на берег из океана и отбивают для себя лучший клочок суши. Возбужденно блеют обиженные секачами годовалые самцы и сбиваются в небольшие стада. Фыркают самочки, приставая к гаремам секачей. Куда ни взглянешь — по всему побережью лоснящиеся черные и темно-коричневые тела котиков. А из океана выходят на берег все новые и новые сотни этих удивительных морских зверей. Кажется, что они рождаются прямо здесь, из океанской пены, простора и буйного ветра.

— Вот оно — главное богатство Командор, — тихо произнес у меня за спиной Киселев, не пытаясь скрыть своего восхищения.

Еще до XVIII века о котике почти ничего не было известно. Айны и камчадалы сообщали первым русским землепроходцам, что добывают у берегов зверей, похожих на тюленей. Мех этих зверей красив, а шкуры очень крепкие. Однако где эти тюлени обитают, почему появляются возле берегов лишь весной и осенью, никто не знал.

Выдающийся ученый-исследователь, участник Второй Камчатской экспедиции, Георг Стеллер, оказавшийся в трагические дни ноября 1741 года на острове Беринга, первым изучил и подробно описал жизнь морских котиков, побывал на их лежбищах, увидел, как они размножаются.

В отличие от своих сородичей — других видов тюленей — котики не ползают по суше, а ходят и даже бегают. Они прекрасно приспособлены к жизни в океане. Тело плывущего котика удивительно обтекаемо, легко и стремительно рассекает воду. На берегу они менее подвижны.

Головка у котика по сравнению с телом кажется очень маленькой. Мордочка у него заостренная. Глаза огромные, с темно-радужной оболочкой. Даже издали заметны светлые усы. У старых секачей они достигают почти 30 сантиметров. Задние ласты котиков длиннее передних. В летние месяцы, когда зверь находится на суше, ласты обеспечивают отдачу излишнего тепла тела.

Новорожденные котики почти черного цвета. Поэтому их называют «черненькими». Мех у новорожденных легко намокает, и первые три месяца они не покидают берега. К осени мех «черненьких» становится настолько густым, что они уже могут, как и взрослые котики, находиться в море много месяцев, не намокая. Ученые подсчитали: общее количество волос на квадратном сантиметре у них — до 49 000!

Выходящим весной на лежбище морским котикам, прожившим до этого в океане более шести месяцев, достаточно встряхнуться, чтобы оказаться сухими. Большую часть жизни котики проводят в море. Лишь поздней весной, летом и в начале осени они