Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке - Карло Гинзбург

исключительно статистический характер: утверждение, которое, по сути, делало бессмысленным предпринятое мной исследование. Я же занялся изучением дела мельника, у которого было имя, странные идеи, он читал определенные книги и так далее. Материал, которого хватило бы разве что на сноску внизу страницы, стал темой целой книги. Главными героями ее выступили преследуемые и угнетаемые личности, которых историки считали маргиналами, а чаще всего просто игнорировали: решение это получило новый импульс и новое обоснование в атмосфере политического радикализма 1970-х годов.

Однако то же самое разделение культуры на строго научную и народную и возможность изучить элементы последней через призму инквизиции вдохновили меня и на написание первой книги – «Бенанданти. Ведовство и аграрные культы на рубеже XVI и XVII вв.» (1966). Несколько лет назад, опираясь на собственные исследования, я писал, что «само понятие народной культуры, давно исчезнувшее из поля зрения социальных наук, представляется почти забытым пережитком, способным заинтересовать лишь культурологов, коллекционеров устаревших идей или тех, кто испытывает ностальгию по утраченному миру»[301]. Это, мягко говоря, недальновидное утверждение. Так называемая всемирная история не может сейчас и никогда не сможет в будущем обойтись без впечатляющей коллекции документов, накопившейся за столетия европейской колониальной экспансии, которая подгоняла реакции и взгляды колонизированных народов под категории собственной культуры[302]. Беглое прочтение протоколов инквизиционных процессов, основанное на противопоставлении двух культур – культуры инквизиторов и культуры обвиняемых (мужчин и женщин), – позволило и позволит в будущем лучше понимать эти документы, содержащие крайне неравнозначную информацию. Голоса угнетенных (или колонизированных) если и доходят до нас, то чаще всего в виде ответов на вопросы угнетателей (или колонизаторов), записанные их нотариями (или чиновниками). Отказ от противопоставления приводит к упрощению показаний; те, кто отрицает разрыв и столкновение культур, неизбежно впадают в наивный позитивизм[303].

3

Какую ценность следует придавать таким документам, как материалы инквизиционных процессов – результату давления, которое одновременно носило психологический, культурный и физический характер? Я уже сталкивался с подобной трудностью в своих исследованиях бенанданти. Именно эти документы заставили меня задуматься о профессии историка, и я до сих пор продолжаю размышлять об этом, непрерывно, хоть и в разных формах. В случае с бенанданти я почувствовал, что могу обойти это препятствие, пользуясь тем, насколько вопросы инквизиторов отличаются от ответов подсудимых. Для инквизиторов рассказы бенанданти о битвах, в которых их души сражались по ночам с ведьмами и колдунами, были чепухой, не более. Аналогичным образом судьи восприняли рассуждения Меноккио о происхождении мира. В обоих случаях разница между вопросами судей и ответами подсудимых исключала возможность того, что первые могли повлиять на вторых. Но анализ судебных процессов над Меноккио выявил еще один аспект – отличие того, что Меноккио помнил из прочитанных книг, от того, что на самом деле было написано на их страницах. Здесь становится заметен глубокий слой устной народной культуры: фильтр, с помощью которого Меноккио, сам того не осознавая, приблизился в своем понимании к печатному тексту. «Самое глубокое в этой истории может быть и самым достоверным», – написал однажды Марк Блох[304]. Я всегда думал, что это утверждение касается Фрейда. Но сегодня склоняюсь к другой аналогии. Относительная слепота действующих лиц – инквизиторов, Меноккио – к поднимаемым нами вопросам создает ситуацию, сравнимую с так называемыми двойными слепыми экспериментами, когда цели эксперимента неизвестны как тому, кто его проводит, так и подопытным[305].

Эксперимент всегда проводится в определенных условиях, но его результаты, с должной осторожностью, могут обобщаться впоследствии. Голландский социолог Тони Хак, например, взял случай Меноккио за отправную точку, чтобы выстроить модель понимания написанного, применимую к широкому спектру текстов, включая медицинские карты пациентов психиатрических учреждений[306]. «Случай» и «обобщение» приближают нас к понятию микроистории, ярким примером которой часто считается «Сыр и черви» – хотя сам термин «микроистория» там не встречается[307]. Подобное прочтение предполагает определенные ограничения и произвольное отождествление микроистории с историей отдельных людей, принадлежащих к социально маргинализированным группам[308]. Но если микроистория понимается как аналитическая история, сосредоточенная на тематических исследованиях, то случай Меноккио по праву можно считать образцовым по своему потенциалу[309].

4

В 1970 году я начал преподавать в Болонье. И вскоре оказался вовлечен в серию дискуссий, касающихся проекта журнала, который так и не увидел свет. Инициатива исходила от двух писателей: давно известного Итало Кальвино и только что появившегося на литературной сцене Джанни Челати[310]. Большая часть дискуссии вращалась вокруг понятия «археология»: термина, который Энцо Меландри, блестящий философ, переосмыслил на основе взглядов Мишеля Фуко, что в свое время глубоко меня озадачило[311]. Предисловие к «Сыру и червям» содержит явный полемический отголосок дискуссий того времени. Но обретенная мной свобода не ограничивалась предисловием.

Визуализация процесса исследования: в своем интервью австрийский историк Стефан Штайнер отметил, что эта характерная черта, часто встречающаяся в моих работах, – редкость среди историков. Штайнер увидел в ней отголосок великой литературы ХХ века; я сразу же согласился с ним, сославшись сначала на Пруста, а затем на Брехта[312]. Но в 1970 году, начав работать над процессом Меноккио, к ним добавилось имя Кено, его роман «Голубые цветы» (I fiori blu) вот-вот должен был выйти в прекрасном переводе Кальвино. Меня соблазнила идея «поупражняться в стиле» Кено, организовать свою книгу в виде абзацев, написанных в разных стилях, вдохновленных различными жанрами (включая историческую пародию)[313]. Я почти сразу отказался от этого эксперимента, поскольку результат показался мне чересчур легкомысленным по сравнению с попавшими в мои руки историческими документами; тем не менее этот опыт все же отразился на структуре книги, особенно это касается чередования документальных фрагментов без каких-либо комментариев, гипотез, от которых позже пришлось отказаться, и так далее.

Подчеркиваемые особенности исследования имели (и имеют) последствия, выходящие за рамки чистого формализма. Яркость диалогов, переданных в ходе инквизиционных процессов, одновременно реальна и иллюзорна. Нам кажется, будто мы знаем Меноккио, но Меноккио ускользает от нас: и не только потому, что его принудили отвечать на вопросы (еще до применения пыток). Достичь прошлого можно лишь опосредовано, а значит, оно открывается нам лишь частично[314].

5

Поскольку историческое знание всегда опосредовано, всегда связано с какой-то точкой зрения, его всегда можно подвергнуть редакторской правке: даже когда в процесс не вкрадывается никакая человеческая ошибка, как часто бывает. Именно так и произошло с моей книгой. Материалы судебных процессов над Меноккио, которые я подробно, но при этом довольно отрывочно цитировал, превратились в текст, отредактированный Андреа Дель Колем, который предваряло большое эссе[315]. Реконструируя прошлое, Дель Коль добавил новые элементы, основанные