Приказ Шарпа - Бернард Корнуэлл

понял, что они сбежали, но не от его горстки солдат, а от адского жара и хаоса позади них. Некоторые перепрыгнули через земляной вал и бросились на запад, к форту Наполеон, но тут же наткнулись на жаждущих мести людей Эль Сасердоте. Дуло двадцатичетырехфунтового орудия было хорошо видно. Ствол слегка перекосило, и теперь оно целилось выше дороги и немного западнее. Оно все еще могло выстрелить, прикинул он, и одна лишь ударная волна от выстрела могла смести его людей, но у пушки, казалось, не было расчета. Как и у других орудий. Пушки молчали.

Шарп первым добрался до укреплений, вскочил на самую широкую амбразуру и увидел, почему орудие накренилось. Упавший камень разнес в щепки его правое колесо, и вся пушка теперь опиралась на одно уцелевшее колесо и ступицу оси. Он спрыгнул внутрь амбразуры и огляделся в поисках врага.

И увидел освещенный пламенем ужас.

Шарп не видел ничего подобного со времен рва перед брешью в Бадахосе, рва, полного мертвецов и крови. Это было хуже. Вместо нагромождения изувеченных тел, трупы в лагере были разбросаны, и подробности их гибели представали во всей своей ужасающей очевидности. В свете огня каменные глыбы казались ослепительно белыми, если не считать кровавых мазков. Их жертвы выглядели темными, просто переломанными людьми с размозженными конечностями, проломленными грудными клетками, вспоротыми животами или без голов. Некоторые были еще живы, они слабо шевелились или звали на помощь. Поодаль, у двух больших хижин, дрожала от ужаса кучка людей. Все были вооружены, но никто не поднял мушкета, когда стрелки Шарпа вышли на свет пламени. Мальчик в пехотном мундире, его даже нельзя было назвать мужчиной, плакал там, где нашел укрытие под черным стволом двенадцатифунтового орудия.

Шарп обогнул большую пушку со сломанным колесом и шагнул в яркий свет костра. Это горел передок, пламя трещало и изрыгало искры высоко вверх, к смертоносному парапету моста. Шарп нес свой палаш, и в своем темном мундире, с перепачканным грязью лицом, с отблесками пламени на длинном клинке, он показался уцелевшим французам демоном из самой преисподней. Мальчик под пушкой отчаянно вскрикнул и отпрянул от Шарпа, отползая прочь и стеная от боли. Шарп перешагнул через труп, чья голова была разбита до неузнаваемости, а левая рука жарилась в огне. Он пнул руку человека, чтобы высвободить ее, а затем впился взглядом в людей у хижин.

— Кто здесь командует? — потребовал он ответа.

У самого локтя Шарпа возник Эль Сасердоте и повторил вопрос по-французски. Несколько мгновений никто не отвечал, и тогда испанец повторил слова, но уже резче. Наконец вперед выступил коренастый мужчина в темно-синем мундире французской артиллерии, но с черными отворотами, выдававшими в нем инженера. Он сплюнул. Шарп инстинктивно вскинул палаш, но Эль Сасердоте мягко положил руку ему на плечо.

— Он надышался дымом, капитан, — тихо сказал священник, — не трогайте его.

— Скажите ему, что он в плену.

— Думаю, он это и сам знает, — с усмешкой отозвался Эль Сасердоте и коротко переговорил с французом. — Это лейтенант инженерных войск, капитан, а по специальности понтонер.

— Строитель понтонных мостов?

— Именно.

— Скажите им бросить оружие и отойти к реке. — Шарп обернулся. — Пэт? Возьми пятерых и посторожи этих чертей.

— Уже исполняю, сэр.

Эль Сасердоте повернулся к мальчику, укрывшемуся под пушкой, наклонился и заговорил с ним по-французски, но в ответ послышались лишь рыдания.

— Пусть присоединяется к остальным пленным, — сказал Шарп.

— Не думаю, что он может двигаться, — ответил Эль Сасердоте и обнял мальчика за плечи. Он погладил его по спине. — D’où venez-vous?[37]

Мальчик что-то пробормотал в ответ, и высокий священник успокаивающе погладил его по лбу.

— Quelle paroisse est-ce?[38]

Мальчик снова что-то пробормотал, и Эль Сасердоте продолжил тихо говорить с ним.

— Et ta mère est là?[39] — спросил он, утешая юношу правой рукой. — Votre nom?[40] — спросил он, и когда мальчик ответил, священник, к удивлению Шарпа, вытащил из-за пояса длинный нож и, все так же поглаживая мальчика, вонзил клинок ему глубоко в грудь. Мальчик лишь раз судорожно дернулся и откинулся назад.

— Что? — спросил Шарп, когда священник выпрямился, вытер кинжал и убрал его обратно в ножны. Эль Сасердоте улыбнулся и достал из подсумка маленький блокнот с обрубком карандаша. Он что-то написал на чистой странице.

— Бедный мальчик был обречен. Убить его было самым милосердным, что я мог сделать, но сперва он сказал мне свое имя, откуда он и из какого прихода. Я напишу священнику его прихода и попрошу передать матери, что ее сын умер храбро и быстро.

— Он мог бы выжить! — возразил Шарп.

— Со сломанным позвоночником? Не думаю. Что бы вы сделали с лошадью, у которой на поле боя сломан хребет?

— Прикончил бы побыстрее.

— И почему с животными мы обращаемся лучше, чем с людьми? Иногда все, что может сделать священник, лишь ускорить путь души в иную жизнь. — Он перекрестился. — А теперь я должен позаботиться об остальных раненых.

— Думаете, письмо дойдет до Франции? — крикнул Шарп вдогонку священнику.

— У церкви свои пути, майор, — ответил Эль Сасердоте и опустился на колени рядом с человеком, которому камнями раздробило ноги.

Шарп заметил, что во всех орудиях, направленных на запад, в запальных отверстиях торчат трубки. Он выдернул их и швырнул в темноту за частокол. Его люди, казалось, ничуть не тронутые бойней, уже обыскивали вражеских мертвецов в поисках добычи. Он увидел, как Макколл перерезал кому-то горло своим штыком-тесаком, и предположил, что это был акт милосердия. Хэгмен вспарывал полы пропитанного кровью синего мундира, осторожно извлекая зашитые там мелкие монеты.

— Всего лишь серебро, мистер Шарп, — сказал он, заметив взгляд Шарпа, — но на вино хватит! Что делать с мертвыми?

— У нас есть пленные, Дэн, они и похоронят своих.

— В реку их пошвырять, — сказал Хэгмен, — быстрее будет.

— Может, и так, — ответил Шарп.

— Только меня в реку не швыряйте, мистер Шарп, — с усмешкой сказал Хэгмен. — Хочу, чтобы меня похоронили как положено, с моей винтовкой.

— Ты что, в дьявола стрелять собрался, Дэн?

— А я в раю буду, мистер Шарп. Наш пастор говорит, собаки в рай попадают, а где собаки там и добрая охота.

— Полагаю, я этого никогда