Артима талантов Корелимона - Елена Владимировна Крыжановская

с кислым видом, а лучшие трюки наблюдали, скептически подняв бровь и презрительно изогнув губки. Самая «чистая публика» занимала лучшие места возле сцены, их было хорошо видно. Аплодировали они, словно делали огромное одолжение окружающим, не артистам. Но если с ними говорить задорно и весело, шутовски кланяясь, они неизменно бросали в шляпу для сбора серебряные таврики. Иногда и по два с парочки.

Лумери это устраивало. Разных господ она знала ещё со времен песенок под шарманку. Но юной артистке не нравилось, чтобы дамочки сочувственно ахали, подавая монетки: «Возьми, бедное дитя», — и смотрели на нее как на нищенку.

Пусть лучше демонстрируют холодное безразличие, а ты им в ответ дерзкую улыбку: «Что, жалко монетку? Эх, а мы думали, что вы богачи… Ладно уж, смотрите бесплатно, мы-то не обеднеем…» Насмешка и вызов такие горожане не оставляли без ответа. Не могли допустить, что над ними смеются какие-то фигляры. Тем более и публика вокруг смотрела выжидательно, сколько же они дадут? Пожадничают? Чего ещё от них ждать, сплошное высокомерие, как будто они сразу с золотыми зубами родились! А, нет, не пожадничали… так им это ничего не стоит, они же богачи…

Лумери сперва не понимала этих безмолвных сценок, но раз спросила, зачем Радио им так низко кланяется, сохраняя при этом весёлый и независимый вид, даже если не получил плату за выступление? Тем более, если они делают вид, что им не нравится? Разве не обидно?

— С благородными господами всегда так, малышка. Все показывают и говорят, совсем не то, что думают. И мило улыбаются даже злейшим врагам. Это вызов, а при вызове главное, держать лицо. Не показывать, что боишься, не показывать, если больно, обидно или хочешь есть. Делать вид, что тебе всё равно, но в то же время, ты уверен, что тебе не откажут в любой просьбе. Потому что всё это — так, пустячок. Не заискивать перед сильными, понимаешь? Мальчишек этому учат рано, в первых драках. А люди светские с таким лицом решают даже государственные дела жизни и смерти.

— Я понимаю, — кивнула Лумери. — А попрошаек учат нарочно давить на жалость, хотя они ничего такого и не чувствуют, и презирают «добреньких господ».

— Ты ухватила главное — мы не попрошайки! И артисты — не светские люди, мы можем показывать то, что считаем нужным, играем роль. Можем, внутренне дрожа, изобразить гордое бесстрашие, а можем трястись от ненастоящего страха. Можем смеяться, когда невесело, и плакать в насмешку. Мы всё можем. И публика нам не враг, мы не обязаны презирать даже тех, у кого на лице написано сплошное презрение. Возможно, в этот момент они как раз сильно нам завидуют, их же никогда не поймешь.

— Завидуют? А, да! — засмеялась Лумери. — Понятно, почему Таисса не думает, что унижает себя, выступая перед публикой, которая и понятия не имеет, кто Таисса… на самом деле. Она знает, что у нее есть то, о чем они могут только мечтать!

— И это верно. Господа называют себя благородными, только по праву рождения, не из-за благородных поступков. Внутри они все разные, но всё-таки уверены, что они — выше всех, потому что у них есть богатство и манеры. Но всё это держится на тонюсенькой ниточке — уважении общества. Если общество приняло их, они на коне, но если слегка подпорчена законность рождения или пятно на репутации — конец, хоть лезь из шкуры, никак не заставишь это общество презрительно не морщиться, глядя тебе в глаза. Будь твой отец трижды король, а мать — даже не крестьянка, тоже знатная наследница, но если они не сумели устроить свою свадьбу хотя бы до твоего рождения — всё благородство насмарку. И эту «постыдную тайну» ты должен всегда прятать и оберегать от чужих глаз, словно обокрал кого-то. А украли-то твой покой и самоуважение.

Артисты — всегда на виду и прикидываются другими, чем есть, только на сцене. И все об этом знают, хотя не верят. У меня тоже есть манеры, и своя честь, о которой они не имеют ни малейшего понятия. Но моё самоуважение не зависит ни от кого, только от меня. А уважение в своём кругу — от того, какой я что могу, как поступаю, но точно вам неважно, сколько у меня денег, и кто был мой отец или двоюродная тётя.

— А кто твоя тётя? — лукаво подразнила друга Лумери.

— Не знаю, — Радио с видом обиженного ребёнка развёл руками и ответил тоненьким голоском со всхлипами: — У мамы сестёр не было, а у отца где-то есть две то ли родные то ли двоюродные мои тётки, но они живут в разных краях и мы никогда не встречались. А твоя?

— Хм, кажется, у меня вообще нет тёть и даже дядей, — нахмурилась Лумери, комично почесывая нос. — Как же мы так? А если кто спросит?

— Вот влипли, — посочувствовал Радио нормальным тоном. Не сдержавшись, они хором прыснули. Больше кислые мины хорошеньких барышень возле сцены и холодные или укоризненные взгляды приличных господ Лумери не волновали.

Глава 31

* * *

Гастроли артимы в Хольмине подошли к концу. Артисты узнали это не по сборам, те не настолько упали, чтобы бежать из города. Медяки и серебро по-прежнему звенели на дне шляпы, Лумери записывала в тетрадке, сколько у них золотых, помня, что обещала отнять начальный капитал, прежде чем считать, что их кошелёк наполняется. Но постоянно, только она старательно нарисовала «солнышко», приходилось его зачеркивать.

Траты у артимы небольшие, да и не жаль, когда деньги есть и ещё будут, но золотой запас получался неуловимым, словно заколдованный. По вечерам Лумери играла в эту бухгалтерию сама с собой и ей не было скучно считать каждый медный таврик. Корелимон полностью доверял Большой Шишке, не забывая сообщать ей о новых тратах. И все артисты вели денежные разговоры, советуясь с Лумери, ведь только юная «кубышка», как дразнил их казначея Радио, точно знала, сколько у них сейчас денег.

Доли делили поровну, включая повозку, Осю и Нибелумбу, плюс одна общая, на непредвиденные расходы, но брал свою долю, собственно, только Номус. Остальные брали что-то в карманы — на лакомства, выпивку и личные покупки, оставляя всё в общем котле, откуда Корелимон платил за комнаты и еду для всех артистов.

То, что пора ехать дальше, почувствовали все одновременно. Пожалуй, Номус понял