Конец партии - Мария Самтенко

В нашем мире, помнится, Гитлер избежал смерти из-за неудачного — правда, для него самого как раз удачного — стечения обстоятельств, а дальнейший заговор сорвался из-за нерешительности антифашистов. А в этом происходит… ну примерно то же самое. Везение фюрера плюс нерешительность заговорщиков — и вот вам очередной провал.

Детали этого самого феерического провала я узнаю от секретаря Степанова, Георгия Николаевича — того самого румяного крепыша, с которым мы познакомились еще в Петербурге. В прошлом году он перебрался в Москву вслед за светлостью.

Георгий Николаевич приходит ко мне в квартиру вскоре после обеда, рассказывает: пришел по просьбе Степанова. Тот хотел передать, что задержится на службе, но позвонить не смог, у них там что-то стряслось со связью.

Мне тут же становится интересно, а что же в Кремле стало со связью — не теракт ли? В прошлый раз ведь так никого не нашли. Секретарь сначала отнекивается, делая вид, что все в порядке, но потом сам напрашивается на чай.

— Рассказывайте сразу, что там случилось, Георгий Николаевич, — мрачно говорю ему. — Я не из тех, кого нужно готовить к плохим новостям постепенно. Что там? Пожар, взрыв, теракт? Народовольцы опять что-то взорвали?

Георгий Николаевич распахивает глаза, когда я добавляю пару характеризующих эту компанию слов. У нашего Сашки сейчас дневной сон, так что могу позволить себе не выбирать выражения.

— Ничего такого, Ольга Николаевна! Все правда в порядке! Телефонную линию случайно повредили рабочие, а совещание у Михаила Александровича будет по поводу неудавшегося покушения на Адольфа Гитлера. Не нашего.

— Если со светлостью что-то случилось, скажите сразу. Я должна знать.

— Нет-нет, с ним все хорошо! — секретарь отвечает почти испуганно. — Нальете чаю? Я сегодня без обеда.

— Конечно. Проходите.

Запуская Георгия Николаевича, я выясняю, что он отпросился у Степанова, чтобы встретить кого-то из домашних, но получил «в нагрузку» задание заглянуть ко мне и предупредить, что светлость задержится. По времени из-за этого ни туда, ни сюда.

Чай — это для скромных, у меня все-таки нет проблем с едой. Секретарь светлости получает тарелку борща и котлету, а себе я наливаю кофе.

— Спасибо, Ольга Николаевна, очень вкусно! Сами готовили?

Пожимаю плечами и честно отвечаю, что готовят и убирают у нас приходящие люди, а я вообще не по этой части. Но борщ в этот раз действительно получался хорошо.

— Возможно, вы спросите, почему провал операции «Валькирия» важен настолько, чтобы собирать для него отдельное совещание, — замечает Георгий Николаевич, наворачивая ложку за ложкой. — А хлеба у вас не найдется?..

— Совсем забыла, сейчас нарежу!

Ставлю чашку с кофе на стол, отворачиваюсь к хлебнице: я сама ем борщ без хлеба, вот и не подумала. А секретарь тем временем рассказывает про провал операции «Валькирия»:

— Не волнуйтесь, Ольга Николаевна, я не скажу ничего такого, о чем вам нельзя знать. На Адольфа Гитлера покушаются вдвое чаще, чем на Алексея Второго. Хотя до нашего Михаила Степанова, простите, Степанова-Черкасского, далеко им обоим…

— Как вы вообще можете их сравнивать⁈ — от возмущения я даже не нахожу слов.

Додумался тоже! Хочется сказать, что ирония — это, конечно, здорово, но нужно знать меру!

— Простите, не подумал, — секретарь улыбается в усы, глядя, как я зеваю в чашку с кофе. — Не выспались? Ребенок?

— А знаете, сейчас уже с этим получше. Это сначала было…

Снова зеваю, а потом чашка как-то сама собой оказывается в руках у секретаря. А я обнаруживаю себя лежащей головой на столе. И очень, очень хочется спать.

В последнем усилии я открываю глаза — и натыкаюсь взглядом на смущенную улыбку секретаря.

— Простите за неудобство, Ольга Николаевна. Не беспокойтесь, ваш ребенок не пострадает.

Глава 32.2

Адреналин ненадолго отгоняет сонливость, и я тянусь к дару. Вода! Сюда! Скорее! Вывести снотворное! Вот только мы стали изучать это совсем недавно, и я не успела протестировать эту технику. Сработает?

Сознание гаснет.

Последняя мысль — я же умею определять примеси в воде. Но нет же, расслабилась. Не подумала. Свой же вроде был этот секретарь. Знакомый. Не посторонний…

Тьма накрывает, тело перестает слушаться.

Речь на немецком будит быстрее, чем ведро ледяной воды. Немецкий — и еще плач моего Сашки! Но я не открываю глаза, не вздрагиваю, нет. Нельзя. Сначала нужно оценить обстановку. Когда враги поймут, что я очнулась, возможность маневра уменьшится. Сейчас я еще могу что-то сделать, а потом — все.

Какое-то время я просто лежу, прислушиваясь к голосам и к собственным ощущениям.

Итак. Судя по всему, меня бросили на кухне, на полу. Руки связаны за спиной, щиколотки тоже стянуты. Кляпа нет. Где-то в отдалении, кажется, в соседней комнате, звучит немецкая речь, плачет мой ребенок… уже не плачет. Замолк. Спит? Или…

Нет! Не буду об этом думать! Сначала нужно понять, кто рядом! Может, у меня еще тут, поблизости, парочка фрицев в карауле стоят?

Тянусь к дару. Вода, иди сюда! Нужно понять, кто тут, сколько их. Сделать мумии из всех врагов сразу я не смогу, но пощупать-то их можно! Осторожно, плавно, медленно, чтобы никто ничего не заподозрил.

Но какая же все-таки сволочь этот Георгий Николаевич! Пришел, привел врагов, меня и ребенка не пожалел, да еще и борщ сожрал на халяву! А светлость? Интересно, что с ним-то? Жив он вообще или как? Даже не знаю, что хуже — или его сейчас начнут шантажировать нашей безопасностью, или там и шантажировать уже некого. Вода, быстрее!

Оценить обстановку с помощью дара не успеваю — только понять, что здесь, на кухне, еще кто-то есть. Потом вдруг шаги, кухня наполняется людьми, резко звучит немецкая речь — насколько я понимаю, обсуждают поездку. Решают, сволочи, брать ли с собой ребенка! Или проще…

Услышав, что там «проще», я, видимо, вздрагиваю или меняюсь в лице — и зря. Шаги в мою сторону, а потом меня вздергивают в воздух, жесткая рука бьет по щеке.

— Она очнулась! — звучит по-русски, и даже почти без акцента. — Георгий, вы же сказали…

Притворяться уже бессмысленно, и я распахиваю глаза: на кухне стоят три фрица в штатском, у одного из них на руках лежит спящий Сашка, а за столом сидит наш Иудушка-секретарь с донельзя смущенным и растерянным лицом. На меня