Конец партии - Мария Самтенко

— Ну чего вам? — спрашиваю сквозь зубы у всей этой компании сразу. — Говорите уже.

Один немец, тот, что у кого на руках мой ребенок — я очень, очень стараюсь смотреть в ту сторону пореже! — открывает рот, чтобы изрыгнуть какую-нибудь не слишком оригинальную угрозу… и тут в соседней комнате звонит телефон!

Секундная заминка — и меня хватают за связанные руки, тащат в комнату, сопровождая это требованием взять трубку «без глупостей». Иначе… понятно чего. Шантажировать меня ребенком у них получается просто замечательно!

Телефон звонит.

Меня бросают на стул, хватают за волосы, прижимают щекой к письменному столу:

— Ни одного лишнего слова, княгиня! Отвечаете на вопросы, сворачиваете разговор, все! И даже не думайте подать какой-нибудь условный сигнал.

Один из фрицев снимает трубку, подносят к моему уху.

— Оленька? — это голос Степанова, и я прикрываю глаза, прежде чем ответить.

— Да?

Мой голос звучит чуть хрипло, но в целом почти естественно — и фриц довольно кивает.

Секретарь, который тоже здесь, с нами, смотрит так, словно вот-вот провалится на первый этаж.

О! Первый этаж! Как я могла забыть, что наша квартира — на втором?

Тянусь мыслью в ванную. Зову воду. Краны закрыты, но это ерунда. Нужно подозвать воду, сделать ее льдом, тогда металл разорвет. Главное — сделать все тихо, чтобы не привлечь внимание.

Которое пока приковано к телефонной трубке. Потому, что там — светлость, и он, как обычно, спокоен:

— Оленька, я ненадолго. Хотел предупредить, что задержусь на работе. Тут были небольшие проблемы со связью, но все уже починили, и я решил позвонить, чтобы вы не волновались…

— Что? — меня тычут под ребра, показывают кулак, чтобы пресечь попытки самодеятельности. — А, нет, все в порядке. Я не волнуюсь.

— Прекрасно, Оленька. А Георгий Константинович у вас был? Он отпросился по личным причинам. У него что-то с семьей, сказал, они попали в аварию и серьезно пострадали. От помощи отказался, но сказал, что заглянет предупредить вас. Оленька?

Светлость ждет ответа, а я — команды от немцев. Пусть думают, что я слушаюсь. Пусть.

Враги переглядываются, потом один кивает и показывает на дверь.

— Да, заходил, — говорю я в трубку.

— Он не сказал, что случилось?

Вот тут я даже не на немцев смотрю, а на нашего секретаря. Чего это он так побледнел? Его родных держат в заложниках?

Немец машет рукой у меня перед лицом — жестом требует закруглить разговор. А светлость ничего не подозревает. Думает, наверно, что я отделываюсь односложными репликами потому, что не хочу будить ребенка.

И у меня только один шанс дать ему понять, что что-то не так.

— Не сказал. Съел борщ и ушел.

— Хорошо, Оленька. Думаю, он скажет, если что-то потребуется. До вечера.

— До вечера, Миша. Люблю тебя.

Голос Степанова не меняется — ни льда, ни металла. Только пауза, короткая, чуть заметная. В один удар сердца.

— Хорошо, Оленька. Я тоже тебя люблю.

Глава 33.1

Они ничего не понимают.

Ряженые под наших агенты Рейха так точно — ну, им и не положено. Секретарь Степанова мог бы припомнить, что я никогда не называю светлость «Миша», но мы не общались с ним в неформальной обстановке, и откуда ему знать, что мое неприятие фамильярности в отношении любимого человека распространяется не только на службу?

А что касается слов любви, так они нужны не для этого. «Люблю» — это не шифр, а просто слова. На случай, если мы со Степановым больше никогда не увидимся. Это же никогда не поздно, правда?

Главное, чтобы он понял.

Там, в ванной, бежит вода, и мне нужна всего пара минут, чтобы перехватить инициативу.

Только их нет, совсем нет — фрицы не желают тратить время на бесполезные препирательства и угрозы. Меня хватают за шею, прижимают головой к столу, фиксируют в таком положении. За спиной звучит немецкая речь — скрываться они больше не собираются.

Я не дергаюсь, просто не вижу смысла. Их все еще много, слишком много для меня одной. И неизвестно, маги они или нет. Делать мумии слишком опасно, они успеют навредить ребенку. Нет, действовать нужно по-другому — только сначала я должна понять, что именно со мной хотят сделать.

Еще и поза-то живописная такая — на столе лицом вниз. В изнасилование я не верю, это ненужный риск и нелепая трата ресурсов.

Но что тогда? Что? Еще и не видно-то ни черта — только стол, пару спин и сконфуженную физиономию секретаря.

Краем уха слышу журчание воды и понимаю, что так не пойдет.

— Что вам нужно, ублюдки нацистские? — спрашиваю я с присущей мне доброжелательностью. — Свалили бы вы отсюда к своему фюреру «цензура»…

И пара добрых слов по-немецки, чтобы было доступно. На языке агрессора, так сказать.

Георгий Константинович каменеет лицом. Думает, видимо, что заложникам не рекомендуется злить террористов.

Только это не террористы.

И они не отвлекаются даже на то, чтобы дать мне пинка и велеть молчать. Просто их старший поворачивается ко мне лицом, и в его руках блестит стекло.

Шприц.

Что они собираются мне вколоть?

Нет времени думать! Все происходит быстро.

Раз — и меня снова прижимают к столу, не давая сопротивляться.

Два — фриц наклоняется надо мной, игла царапает кожу на шее.

Три…

А нету «три». Обломитесь, господа нацисты. В вашем шприце теперь не лекарство, а большой кусок льда. И не факт, что жидкость сохранит свои свойства после разморозки.

Секунду я позволяю себе улыбаться. Просто смотреть на врагов и улыбаться.

А потом мысленно начинаю отсчет. Сколько пройдет времени, пока они не начнут угрожать мне жизнью и безопасностью моего ребенка? Ну?

Три. Два. Оди…

… нет, ну стукнуть меня и рявкнуть нецензурно, это, конечно, для них святое! Забавно даже, что не орут — ребенка будить не хотят. Хотя он наверняка под снотворным.

А потом, конечно, начинается шантаж. «Не дергайтесь, Ольга, вы поедете с нами, и тогда ваш ребенок не пострадает». Мелодрама как в сериале.

— Гарантии? — хрипло спрашиваю я, сплевывая кровь. — Какие ваши гарантии, господа? Я похожа на дуру? Вы меня на «честное пионерское» не разведете!

После этого они переглядываются, обмениваются кивками. И мне становится не по себе.

Еще