Прусская нить - Денис Нивакшонов

Он не знал её имени. Не знал, откуда она. Была ли она местной, мобилизованной в санитарки, или монахиней, или просто женщиной, которая не смогла остаться в стороне. Это не имело значения. Имело значение только то, что она была. Что в этом аду нашёлся островок не просто человечности, а какой-то высшей, святой. И он, Николаус, только что коснулся его края.

Весь оставшийся день, выполняя рутинную работу на позиции, проверяя орудие, отдавая приказы, он ловил себя на том, что мысли снова и снова возвращаются к тому амбару. К её лицу, рукам, голосу. Это было навязчиво, почти болезненно. Как будто в его чёрно-белый, пропахший порохом мир ворвался яркий, нестерпимый луч света, и теперь от него не получалось избавиться.

Поздно вечером, когда дождь наконец прекратился и в разрывах туч показались редкие, холодные звёзды, Николаус стоял на своём посту и смотрел в сторону, где должен был быть тот амбар. Он ничего не видел, кроме тьмы. Но чувствовал, что она там. И сейчас, наверное, работает. Перевязывает, успокаивает, борется со смертью за каждую жизнь.

И впервые за долгие месяцы, с того самого момента, как он очнулся в этом прошлом, Николаус почувствовал нечто, отдалённо напоминающее… надежду. Не надежду на возвращение. Не надежду на конец войны. Маленькую, личную, почти стыдную надежду. Надежду на то, что, возможно, он когда-нибудь снова увидит её. Не как солдат, носильщик, а просто как… человек. Чтобы сказать ей… что? Он и сам не знал. Просто сказать что-то. Поблагодарить. За то, что она есть. За то, что она напомнила ему, что помимо войны, помимо смерти, существует ещё и это. Существует жизнь. И милосердие.

Он вздохнул. Ночь была долгой. Война — бесконечной. Но теперь в его внутреннем мире появилась новая точка отсчёта. Не поле боя, не лафет пушки, не запах пороха. А тихий голос в гулком амбаре, говорящий: «Держись, Франц. Сейчас поможем».

И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы сделать следующий день немного менее невыносимым.

Глава 41. Ранение

Пять дней с момента встречи в амбаре прошли в монотонном, нервном ожидании. Осада уже стала рутиной ужаса. С восхода до заката батарея Николауса методично долбила уцелевшие участки крепостных стен, отвечая на редкие, но ядовитые выстрелы австрийских крепостных орудий. Война свелась к математике: угол возвышения, вес заряда, поправка на ветер, удар чужого ядра в ста шагах, свист разлетающихся камней и комьев земли, глухой удар своего снаряда в каменную кладку. И снова.

Николаус работал как механизм. Его тело выполняло команды, разум был сосредоточен на расчётах, но где-то в глубине, под слоями профессионального хладнокровия, тлела странная, трепетная искра. Мысль о ней, о той женщине с серыми глазами, стала тайным ритуалом. Вечерами, стоя на посту под холодными звёздами, он позволял себе на несколько минут отпускать жёсткие поводья контроля. И в памяти всплывало даже не лицо — его тень, усталый профиль, склонённый над раненным. Вспоминался голос — не сами слова, а интонация, низкая, тёплая волна, способная заглушить даже стон. Это было похоже на то, как берегут последний глоток воды в пустыне: не пить, а лишь смочить губы, боясь исчерпать драгоценное ощущение до дна. Он даже имени её не смел выяснить. Девушка оставалась призраком, видением — но видением, которое придавало свинцовым будням призрачный отсвет чего-то красочного.

На шестой день погода переменилась. Утром небо, словно устав от серой бесконечности, разорвалось. Ветра не было, и тяжёлые тучи просто рассеялись, уступив место холодной, влажной синеве. Солнце, бледное и безжалостное, выкатилось над горизонтом, но не высушило, а лишь осветило лагерь, превратив море грязи в бескрайнее, блестящее болото. С земли поднимался густой, молочный туман, в котором тонули палатки и орудия. Воздух был неподвижен, насыщен сыростью, и в этой внезапной, звенящей тишине даже грохот орудий звучал приглушённо и отдалённо.

Эта ясность была обманчива. Она не предвещала покоя. Она была как отточенная бритва — красивая, сверкающая и смертельно опасная. Видимость стала идеальной. И пруссаки, и осаждённые это поняли одновременно.

Приказ поступил с рассветом. Не через гонцов — трубачи протрубили короткий, резкий сигнал, от которого влажный воздух, казалось, задрожал, как поверхность воды. Сигнал к занятию штурмовых позиций. Генеральная атака. Немедленно.

Сердце Николауса упало, потом сделало резкий, тяжёлый удар, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Вот и всё. Ожидание кончилось. Значит, командование решило покончить с этим. Взять крепость в лоб, ценою любых потерь. Артиллерии на этой кромке отводилась роль молота, который должен разбить уже дающую трещины броню, прежде чем в пролом хлынет пехота.

— По орудиям! К окончательной готовности! — Его голос, хриплый от утреннего сна, прозвучал на удивление чётко, разрезая сырой, тяжёлый воздух.

На их штурмовой позиции началась лихорадочная, отлаженная суета последних приготовлений. Поднесли последние ящики с картечью. Расчёт работал молча, сосредоточенно. Лица у всех были напряжённые, каменные. Они знали, что сейчас начнётся. Не методичная стрельба, а работа в упор, под ответным огнём, на расстоянии пистолетного выстрела.

Николаус проверял всё сам последний раз: чистоту запального отверстия и готовность фитиля, раскладку картузов, положение инструмента. Его пальцы, онемевшие от сырости, механически выполняли привычные действия. Внутри же была странная, ледяная пустота. Не страх. Скорее — абсолютная ясность, предчувствие развязки.

— Готово, фейерверкер, — доложил Йохан, его широкое лицо было бледным в утреннем свете, но глаза спокойны. — Заряды поданы, фитиль тлеет, расчёт на местах.

Николаус кивнул. Окинул взглядом свою позицию. Отсюда открывался тот самый жутковатый вид, который он изучил за последние дни: чёрная пасть пролома, заваленная обломками и потемневшими от дождей трупами; смутные очертания внутренних укреплений, тонущие в утреннем мареве; молчаливые, израненные башни крепости, на которых кое-где угадывались тёмные точки неприятельских орудий. Его цель — основание одной из зубчатых стен, нависавших над проломом. Оттуда австрийцы поливали атакующих убийственным продольным огнём. Задача была ясна: смести эту точку.

Он окинул взглядом своих людей. Йохан у дула, огромный и незыблемый, как скала. Фриц у запала, нервно переминаясь с ноги на ногу, но глаза горят азартом. Остальные — Курт, Ганс, Петер, Лейтнер, Шмидт — на своих местах, лица сосредоточены. Они были его семьёй в этом аду. Его ответственностью.

— Картечь поверх ядер! — скомандовал он тихо, но так, чтобы все услышали. — Первый залп — на разрушение. Второй — на уничтожение живой силы. Темп — максимальный. Ждать моего слова.

Тишина длилась ещё несколько томительных минут. Казалось, весь мир замер,