Стигматы - Колин Фалконер

Люди Рыжебородого бросились к своим лошадям. Некоторые успели, другие — нет. Он видел, как двое воинов взгромоздили Рыжебородого на коня, а затем ускакали со своим искалеченным командиром сквозь деревья.

Филипп ожидал, что за засадой последует атака кавалерии, но вместо этого наступила жуткая тишина. Он лежал, слушая, как умирают последние из людей Рыжебородого, прежде чем наконец услышал шелест листьев, когда его спасители начали спускаться сквозь деревья пешком.

Он поднял голову и различил герб Тренкавелей на их щитах и туниках. Их была лишь горстка, от силы дюжина человек, но то, как командир использовал своих лучников, заставило его — и людей Рыжебородого — подумать, что их гораздо больше.

Солдаты прочесывали лес, добивая раненых. Один из них остановился рядом с ним с недоуменным выражением на лице.

— На этом креста нет. Что мне делать?

Подошел молодой рыцарь, юноша, едва покрытый бородой. У него был один зеленый глаз и один голубой.

— Пощади его. Это с ним они сражались. — Он опустился на колени. — Кто ты?

Филипп попытался ответить, но рот его наполнился кровью. Он закашлялся и не мог дышать. Мир почернел.

LVII

На его сюрко не было нашито креста, значит, он не крозат. И все же волосы его были зачесаны назад и умащены, на северный манер. Он в одиночку сразился с целой армией, говорили солдаты. Он уже убил или ранил пятерых из них.

Значит, убийца, как и все эти остальные. И все же у него было такое умиротворенное выражение. Он выглядел почти… прекрасным.

— Ты можешь что-нибудь для него сделать?

Вся эта кровь в волосах, на доспехах и на лице. С чего начать?

— Я не знаю, — сказала она. Солдаты помогли ей перевернуть его на бок, чтобы снять хауберк и тунику. На землю выпал женский серебряный гребень.

Его лицо и шея были задублены и обожжены солнцем, но под доспехами кожа была бледной, как слоновая кость. Он пах дымом, лошадьми и кровью. Она возложила на него руки и помолилась.

Она гадала, когда он войдет в ее жизнь, и вот теперь, когда он был здесь, она гадала — почему? Она не знала, кто он, но он не был ей чужим. Он был воином, которого она видела во сне, идущим рядом с ее лошадью.

Его глаза дрогнули и открылись.

— Алезаис, — сказал он. — Я скучал по тебе.

*

Филипп строил замки из грязи в лужах дождевой воды во дворе. Вышла его бабушка в белом чепце и велела ему идти в дом. На кухне клубы пара поднимались от котла, висевшего над открытым огнем, а в куполообразной хлебной печи жарко горел хворост. Бабушка усадила его есть гороховый суп. Было утро, каменные плиты были холодными, а новый тростник на полу царапал ему ноги.

Он очнулся: значит, это был лишь сон. Он позвал своего оруженосца, Рено. Над ним склонилась жена, и рука его потянулась к ее груди, и он улыбнулся. Она резко оттолкнула его, грубиянка, а ведь грудь жены была одним из величайших удовольствий в его жизни.

Женский голос: «Кажется, ему лучше».

Столько народу! Его бросили лежать в большом зале. Он поискал глазами Годфруа, Рено или повара. Никого из них он не знал. Может, госпожа Жизель избавилась от его челяди, пока его не было. Он увидел солдата без ступней и кистей. Стрела все еще торчала у него в груди.

— Отдыхай, — сказал он ему. — Лучшее средство.

Он крикнул:

— Нельзя ли здесь потише? — Но вырвался лишь хрип. Он хотел было крикнуть снова, но забыл. Закрыл глаза.

Святой оторвался от своей книги.

— Ну, и какие у тебя грехи, господин Филипп?

— У меня их нет, они отпущены, когда я принял знамя Христово. Мне обещан рай.

У святого была козлиная бородка и черные кудри. На голове — тюрбан.

— Не в этом раю, — рассмеялся он.

Там был Рыжебородый, он хлестал хвостом, как ящерица. В руках у него были глаза Рено, и он бросал их, как игральные кости. Филипп ахнул и попытался схватить его.

— Отдыхай, — сказал ему кто-то, и на лбу у него оказалась прохладная ткань. Кто-то другой спросил, не хочет ли он исповедаться.

— Нет, — сказал он, — это слишком долго, а я слишком устал.

К тому же, он гордился своими грехами. Он бы хотел обсудить их со своим Создателем лично, по-мужски. Вот, мол, мой список. А теперь давай посмотрим на твой.

Он открыл глаза. Над ним склонилась женщина.

— Я упал на голову, когда пытался выбраться из церкви, — сказал он ей.

— Как и все мы, — ответила она, что показалось ему странным, но, возможно, он это просто выдумал.

Он услышал женский голос:

— У него удар по голове, а может, и не один. Повреждена лодыжка и левое запястье. Но хуже всего — ребра. Что-то сломано внутри, и он дышит собственной кровью.

— Он умрет?

— Возможно. На все воля Божья.

Она дала ему выпить что-то горькое. Он выплюнул.

Он устал вести счет всем в своих снах. Тридцать семь. Нет, еще трое; теперь сорок. Они сидели на скамьях перед очагом, сушили сапоги и гетры у огня. Запах мокрой кожи и шерсти смешивался с вонью навоза, глины и гнилой соломы на полу.

— Просто отдыхай, — прошептал Годфруа, принявший облик красивой женщины с рыжими волосами.

Его оруженосец, Рено, сказал:

— Еще не ваше время, сеньор. Вы должны вернуться.

— Назад, куда? — спросил он, и тут появился его сын, играющий с его мечом.

— Положи, — сказал он, — тебе еще рано.

А рыцарь с зеленым и голубым глазом рассмеялся и сказал:

— Что ж, мне-то хватило возраста, чтобы спасти твою жалкую шкуру.

— Он горит, — сказала женщина. Он подумал о маленьком Рено, о том, как ему было холодно. Что лучше — умереть ото льда или от огня? Конец один. Он попросил воды на латыни и на арабском, и почувствовал, как она приподняла его голову, и когда она вливала воду ему в губы, ее волосы коснулись его лица, и он почувствовал запах лаванды.

LVIII

— Фабриция Беренжер, — сказал он.

Она ухаживала за другим больным,