Стигматы - Колин Фалконер

— Человек может найти оправдание чему угодно. Слова можно извратить. Истину — нет.

Она шагнула в сторону. На мгновение он застыл на краю пропасти. От потрясения он ахнул, едва не сорвался, но она схватила его за руку и оттащила назад.

— Что это… за место? — спросил он, когда отдышался.

Узкая полоса света пробивалась сквозь потолок пещеры из расщелины в земле наверху — перст Божий, указующий путь в ад, подумал он. Внизу была лишь тьма, до самого дна. Свет не мог пробиться до дна.

Она указала. Он обернулся и увидел огромный кальцитовый столб, наросший на самом краю пропасти. Части его обрушились в бездну, так что теперь он принял форму молота.

— Молот Божий, — сказала она. — Лишь немногие его видели.

Он взял у нее свечу, поднял над головой, чтобы лучше рассмотреть.

— Почему его так… называют?

— Во времена вестгодов сюда приводили пленников и бросали их в эту яму. Не могу представить, что это была за смерть. Но так эта скала и получила свое имя. Молот Божий, конечно же, — это смерть. В конце концов, мы все им сломлены. Это единственная реальность, единственный миг в нашей жизни, когда мы познаем истину, что мы рождены, чтобы умереть. Остальное — сон Дьявола.

Когда он повернулся к ней, она легко коснулась его руки кончиками пальцев. Она была так близко; сквозь вырез ее платья он мельком увидел бледное, цвета слоновой кости плечо, увидел, как пульсирует жилка на ее шее. Он представил себе впадинку под ключицей и мягкую округлость ее груди.

— Вы благородного происхождения, Филипп де Верси?

— Барон, как я вам и говорил.

— Тогда простите, если я говорила с вами дерзко. В моих жилах течет лишь кровь простолюдина. Я не вашего сословия.

— Вы спасли мне жизнь. Я позволю вам говорить со мной, как пожелаете.

— Не думаю, что это возможно, — сказала она. — А жаль, мне бы хотелось.

Она была так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей щеке. Она отвернулась от него и повела обратно по туннелю, навстречу угасающему свету.

На полпути она протянула руку и остановилась, чтобы отдохнуть. Когда она пошла дальше, он увидел, что она оставила на известняке кровавый отпечаток ладони.

— У вас кровь, — сказал он.

— Это ничего.

— Вы поранились?

Она села на камень, морщась от боли.

— Мне нужно немного отдохнуть, — сказала она. Он присел рядом с ней. На стенах были грубо нарисованы древние фигуры. Прохладная капля воды упала ему на шею.

— Что такое? Что случилось?

— Держите свечу, — сказала она. Он взял свечу, и она стянула одну из своих перчаток. Та была липкой от крови. Она протянула ему руку. — Смотрите сами.

Филипп уже видел такую рану, в Утремере, когда одному воину пронзил руку сарацинский дротик. Но эта рана была чистой и благоухала, словно свежесрезанная лаванда. Он наклонился, чтобы рассмотреть ее, но в этот миг сквозняк задул свечу.

— Кто это с вами сделал?

— Никто.

— Ее нужно как следует перевязать.

— Это ничего не изменит. — Она натянула перчатку. — Такая же рана у меня на другой руке и на обеих ногах.

— Тогда откуда они у вас?

— Я не знаю. Они начались как язвы и с каждым днем становились все больше.

— Это раны креста.

— Да.

Она встала и, хромая, пошла обратно к главной пещере.

— Жизнь загадочна, сеньор. Потому я и не крезен. Добрые люди — действительно добрые, но они говорят, что знают ответы на все, а я не понимаю, как это возможно.

— Мы все должны во что-то верить.

— Мы можем верить во что угодно, но мы не обязаны. Если простите, сеньор, мне кажется, вы хотите не во что-то верить, а властвовать над жизнью, даже над самим Богом. Вы хотите, чтобы Он исполнял ваши приказы, как хотели, чтобы Он спас вашего сына.

— Разве это было так несправедливо?

— Это ни справедливо, ни несправедливо, просто так устроен мир. Я вижу, как вы любили своего мальчика. Вы сделали все, что могли, возможно, больше, чем сделал бы любой другой, чтобы спасти его. Вы хороший человек. По крайней мере, когда в руке у вас нет меча.

Они дошли до главной пещеры. Фабриция пошла ухаживать за больными. Филипп опустился на корточки, ошеломленный всем, что увидел и услышал. Эта пещера напомнила ему о его собственной жизни. Ему казалось, что под миром света и воздуха есть другой мир, подземное царство, ждущее, когда он его исследует, место, где лежат его истинные ответы.

Не в силах уснуть, он смотрел, как звезды плывут по небу в зеве пещеры. Фабриция двигалась среди сгрудившихся больных при свете одной свечи. В лесу снаружи то нарастал, то стихал гул насекомых.

Мысли о Боге, мысли о плоти; она пробудила в нем нечто, что он считал мертвым, вновь прижгла клеймо к его телу. Он думал, что, найдя ее, получит ответы, но вместо этого она лишь задала еще больше вопросов.

Бог, бессильный вмешаться, был по крайней мере понятен, и его жизнь тогда обретала некий смысл. Был ли это тот ответ, который он искал? Мир, несомненно, казался дьявольским, что бы ни говорили священники.

LX

Небо на западе было полно красного дыма — трудились крозатс. Но Монтань-Нуар оставались нетронутыми, и в такой безветренный вечер, в грозовом свете, прежде чем солнце скрылось за горами, воздух был таким чистым, что Филипп мог разглядеть листья на кустах на той стороне долины. С севера надвигалась буря. День был гнетуще-тихим, и когда солнце село, первый порыв ветра принес благословенное облегчение. Он услышал раскат грома.

Он пошел по тропе под почерневшими от дыма стенами, ведущей к пещере. Он думал о своем сыне. «Интересно, смогла бы она его спасти, знай я о ней раньше. Я подвел его». Он вспомнил, как маленький Рено смотрел на него в то последнее утро. «Он мне доверял. Я сказал ему, что все будет хорошо, и я его подвел».

Заросли фиговых деревьев и ежевики скрывали вход в пещеру. Там был Раймон с несколькими своими солдатами. По их лицам было видно, что они только что вернулись из набега. Бока