Стигматы - Колин Фалконер

— А что остальные? — спросил Филипп. — Никто из других крезенов к нам не присоединится?

Она покачала головой.

— Они его ненавидят, — прошептала она. — Они считают, что это притворство. При жизни он бесчестил их женщин, забирал первые плоды урожая и брал с них плату за каждую исповедь, за каждые роды. У него здесь нет друзей, кроме нас, бедняга.

Виталь зажег несколько свечей вокруг тела отца Марти.

— Брат, — сказал он. — Желаешь ли ты принять нашу веру?

— Да, отец. Воля у меня есть; молю Бога дать мне сил.

Виталь поднял глаза на Фабрицию и Филиппа.

— Добрые христиане, мы молим вас во имя любви Божьей даровать ваши благословения нашему другу, здесь присутствующему.

— Отче, — пробормотал отец Марти, — моли Бога привести меня, грешника, к доброму концу.

— Да благословит тебя Бог, сделает добрым христианином и приведет к доброму концу.

— За всякий грех, что я мог совершить, мыслью, словом или делом, я прошу прощения у Бога, Церкви и всех здесь присутствующих.

— Да простят тебе Бог, и Церковь, и все здесь присутствующие эти грехи, и мы молим Бога отпустить их тебе.

— Я обещаю посвятить себя Богу и его Евангелию, никогда не лгать, никогда не клясться, никогда не иметь дела с женщиной, никогда не убивать животных, никогда не есть мяса и питаться лишь плодами. Кроме того, я обещаю никогда не предавать своей веры, какая бы смерть меня ни ждала.

Виталь протянул свиток Евангелия от Иоанна, и отец Марти прикоснулся к нему губами. Затем он и его спутник возложили свои правые руки ему на голову.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш духовный даждь нам днесь, и избави нас от лукавого.

Он обвязал голову отца Марти плетеной лентой и преподал своему спутнику поцелуй мира. Тот, в свою очередь, передал его Филиппу, а Филипп легко поцеловал Фабрицию в щеку. Наконец, она наклонилась и поцеловала отца Марти в лоб.

— Новообращенный должен есть лишь хлеб и воду в течение сорока дней своей эндуры[12], — сказал Виталь Фабриции.

Отец Марти гоготнул.

— Я и сорока часов не протяну.

*

— Мне кажется, — сказал Филипп Фабриции, — вполне разумно просить человека на смертном одре отречься от женщин и мяса.

— Потому-то так мало кто принимает обеты до самого конца. Люди восхищаются Совершенными, может, даже хотят быть на них похожими, но обеты слишком суровы. Лишь немногие могут прожить так свою жизнь. Их религия мягка в том, что не осуждает нашу природу.

— А этот консоламентум? Он спасет его душу и отправит в рай?

— Вернет в рай. Без обетов его душа просто переселится в другое тело здесь, на земле, и он будет страдать, потому что страдание здесь неизбежно. Если мы любим, мы теряем. Если мы живем и счастливы, мы умираем. Это ловушка Дьявола.

Он коснулся ее руки в перчатке.

— А это что? Это дело рук Бога или Дьявола?

— Я не знаю, что это. — Она поморщилась от боли и остановилась, чтобы отдохнуть, оперевшись на него. Он помедлил, а затем обнял ее за плечи.

— Его здесь нет, — сказала она, легко коснувшись его груди.

— Чего нет?

— Вы носили за пазухой дамский гребень. Я нашла его, когда вас сюда только принесли. — Она обшарила его тунику. — Его нет.

— Он принадлежал Алезаис. Она была моей первой женой.

— Где он теперь?

— Его нет, как и ее.

— Вы его выбросили? Почему?

Он пожал плечами.

— Какой в нем толк?

— Что с ней случилось, сеньор?

— Она умерла, вот уже четыре года, рожая моего мальчика. Я был далеко, в крестовом походе.

— И вы все еще скучаете по ней?

— Каждый день. Я очень ее любил.

— Я никогда не любила мужчину, — сказала Фабриция. — Я не знаю, каково это.

— Хотите, чтобы я вам описал?

— Думаете, сможете?

Он притянул ее ближе.

— В Утремере, в пустыне, есть источники, где путники могут остановиться, найти покой, тень, пищу и воду. Иначе им не выжить в долгом переходе через пустыню. Это место, о котором постоянно мечтаешь, когда мучает жажда. Когда жара и путь сломили тебя, обещание такого места заставляет идти дальше. Когда ты наконец добираешься туда, там зелено и прохладно, и ты никогда не захочешь уходить. Такое место называют оазисом. Алезаис, она была моим оазисом.

Фабриция долго думала об этом.

Наконец:

— Однажды, — сказала она, — я бы хотела остановиться в тени у воды. Но не могу представить, как это может случиться. Вам повезло, сеньор, что вы знали, каков он, оазис.

Она поцеловала свои пальцы и приложила их к его щеке.

— Если бы только вы были подмастерьем каменщика, ищущим жену.

Она встала и оставила его.

Он долго сидел, думая о том, что она сказала. Он понял, что теперь не может вернуться, даже если Раймон найдет ему эскорт. Но и умирать он не хотел; по крайней мере, не завтра. Он даст себе еще один день, а потом подумает снова, как делал каждый день с тех пор, как его сюда принесли. Когда придет время убивать и быть убитым, он это поймет.

LXII

Каркассон

Гуго де Бретон страдал. Уже почти неделю он лежал, стеная и мечась, в госпитале у ворот Святой Анны. Монахини молились у его постели и сбивали жар прохладными компрессами. Ладони его рук и ступни ног были сожжены каленым железом лекаря, и ему давали успокоительные и травяные зелья от боли. Но ничто не помогало, и каждый день он бился, кричал, потел и бредил, с красным лицом, обращаясь к призракам, приходившим его мучить.

Отец Ортис наклонился, чтобы услышать его последнюю исповедь, но не мог разобрать ничего, что походило бы на слова. Он лепетал, нес бессмыслицу. Он совершил над ним соборование и попросил у Бога милости.

Жиль смотрел, подбоченясь, его лицо было багровым.

Симон смахнул муху. Они были назойливы и многочисленны внутри монастыря, привлеченные горами окровавленных повязок и гниющими ранами рыцарей, которых сюда привезли. Жара была одуряющей. Снаружи