Стигматы - Колин Фалконер

— Я доверяю человеку, который мне это сказал.

— Значит, вы не видели. — Он повернулся к Раймону. — А вы что думаете?

Раймон покачал головой.

— Не знаю.

— Это вы привели меня к ней, это вы сказали, что она меня исцелила.

— Может, вы бы и так поправились. Отец, возможно, прав, это может быть уловка. Не знаю, сеньор, я хочу верить.

— Остерегайтесь ее, — сказал отец Виталь.

Филипп с отвращением покачал головой и ушел.

*

Словно призраки, серые и печальные, они потянулись к выходу из пещеры. Некоторые ворчали, что приходится уходить, но в основном молчали. Маленькие дети хныкали оттого, что их так рано разбудили. Она увидела одного бюргера, несшего под мышкой свои счетные книги, он с трудом справлялся с ношей, а за ним шел слуга, тащивший весы и несколько свитков пергамента. В конце концов, предположила Фабриция, ему придется отказаться от своих должников и своей старой жизни.

Но, казалось, он еще не был к этому готов.

Некоторые останавливались, опускались на колени, бормотали благодарности и оставляли ей что-нибудь: еду, несколько монет; один купец оставил ей кольцо. Другие игнорировали ее или шипели проклятия.

Они выходили один за другим, пока последний из беженцев не ушел, и пещера погрузилась в тишину. Повозки и узлы, которые они оставили, валялись на песчаном полу пещеры. Теперь их осталось только трое. Отец Марти храпел во сне. Старая Бруна была так тиха, что она подумала, будто та уже умерла.

Когда рассвело, Фабриция увидела мужской силуэт на фоне входа в пещеру.

— Вы пришли попрощаться?

— Пришел бы, если бы уходил. Но я решил остаться.

Фабриция сдавленно всхлипнула от облегчения. Она надеялась, что у него хватит ума уйти, но молилась, чтобы он этого не сделал.

— Я всю ночь желала смерти обоим моим больным. Вы все еще считаете меня святой?

— Я никогда не считал вас святой.

— Почему же вы тогда остались, сеньор? Почему человек, у которого есть замок, испытывает такую привязанность к пещере?

— Я задавал себе этот вопрос каждый день с тех пор, как пришел сюда. И до сих пор не нашел ответа.

— Но вы умрете, если останетесь здесь.

— Может, умру, а может, и нет. Сегодня утром, когда я проснулся, мне все стало ясно. В лесу, когда я скакал против людей, убивших моего юного оруженосца, — вот тогда я и умер. Мое тело выжило, но это была все та же смерть, ибо в тот миг я отрекся от всего, что у меня было в этом мире, и этим купил свою свободу. Теперь я призрак. Я могу делать, что хочу, и мир меня больше не видит. Я нахожусь между одной жизнью и другой и вполне с этим смирился. А вы?

Появился Раймон, шлем под мышкой, в полных доспехах.

— Это ваш последний шанс передумать, — сказал он Филиппу.

— Я остаюсь, — ответил Филипп.

— Что ж, хорошо. Но если крозатс найдут вас, сделайте женщине одолжение и убейте ее первой. — Он ушел.

Филипп опустился на колени рядом с ней. «О, посмотрите на него, — подумала она. — Убийца, весь — угроза длинных костей, с веселой улыбкой, скрывающей глаза наемника. Чего он хочет от тебя — и чего ты хочешь от него? Столько в нем сострадания, но посмотрите на меч, который он носит, — заплатил за него хорошие деньги одному из солдат Тренкавеля, как ей сказали, потому что не мог вынести быть безоружным даже среди беженцев в пещере. И все же он здесь, этим утром, клянется защищать меня без всякой видимой причины. Если бы он был полон насилия и корысти, он бы давно ускользнул. Я не могу понять этого человека».

— Вы бы это сделали? — спросила она. — Вы бы убили меня первой, если нас найдут крестоносцы?

— Будем молиться, чтобы до этого не дошло.

— Да, я буду молиться. Вы хороший человек, Филипп?

— Я старался им быть.

— Тогда в ближайшие несколько дней вы увидите, насколько вы хороши.

Он улыбнулся.

— Вы тоже. — Он встал. — Мне нужно заняться своей лошадью. — Он обернулся у входа в пещеру, кивнув в сторону отца Марти. — Сколько?

— День. Может, два.

— Будем надеяться, не дольше.

LXIV

В аббатстве, в тишине скриптория, было легче размышлять о грехе ереси. Здесь, в горах, где жили и трудились Добрые люди, где они натворили столько бед, было не так просто ощутить присутствие святости и уверенность в Божьей защите.

География Тулузы была подобна раю: она была плоской и честной, и человек мог видеть, куда направляется, ибо не было там тенистых мест. Но когда они двинулись в Монтань-Нуар, и леса и ущелья сгустились и сузили путь, Симон ощутил холодок сомнения. Скопления сосен и дубов бросали густые тени на утро. Дорога впереди вилась вокруг поросших виноградом холмов, а над ними возвышались усыпанные камнями ущелья и хмурые вершины.

Он оглянулся на их оборванную армию: едва ли дюжина рыцарей и два громоздких требушета, горький остаток могучего Воинства, собравшегося у Каркассона несколько недель назад. Жиль ехал в авангарде, три орла впереди скопления золотых крестов и позолоченных знамен других знатных домов: синие волки и черные медведи, бордово-красные полосы на девственно-белом, желтый цвет Шампани.

За баронами, рыцарями и епископами следовало воинство душ помельче: шевалье, сержанты и оруженосцы, затем пехота и вспомогательные войска, арбалетчики и лучники, саперы и осадные инженеры.

Жалкая горстка, как показалось его нетренированному глазу. Так мало воинов, и так много обозников! Он никогда прежде не был на войне, не представлял, сколько людей требуется, чтобы содержать в поле даже небольшую армию хотя бы один день. За ними тащилась даже повозка с обитым железом деревянным сундуком, в котором хранились святые реликвии, посланные для благословения экспедиции: палец Иоанна, ушная косточка Павла. За ней — изысканно одетая длинноносая дама в уимпле с мальчиком, который едва мог ходить, не то что ехать верхом; ибо один дворянин из Пикардии решил взять с собой в крестовый поход жену и сына, словно это был рыцарский турнир.

А затем тянулась длинная вереница обоза: громыхающие повозки, груженные оружием, припасами и доспехами, клячи и мулы, с провисшими спинами и перегруженные, которых подгоняли конюшата и погонщики с длинными палками. И еще больше следом: кузнецы, шорники, мясники, нотариусы, повара,