Стигматы - Колин Фалконер

Он не планировал ее соблазнять. Он сам удивился своей неловкости. Что он делает? Он мог бы овладеть ею, если бы захотел; да, как служанкой, сильному мужчине наедине с такой женщиной не нужно было разрешения. Такой отказ оскорбил его честь, и он отпрянул.

— Прошу прощения, мадам, — сказал он. — Это больше не повторится.

Он повернулся и пошел прочь.

— Подождите. — Она побежала за ним, схватила его за руку и удержала. — Вы не поняли моего смысла.

— Ты знаешь, кто я, девчонка? А ты — всего лишь дочь простолюдина.

— Он — мастер-каменщик.

— То же самое. Я благородной крови, и чтобы я даже подумал… — Он стряхнул ее руку. — Нам следует уходить на рассвете. Если кто-нибудь расскажет крозатс об этих пещерах, завтра здесь может быть отряд налетчиков.

Он развернулся и вошел обратно в пещеру, оставив ее стоять там.

*

В ту ночь она лежала без сна, слушая, как где-то в пещере капает вода. Над головой жужжал комар, а стрекот насекомых в лесу за стенами пещеры был почти оглушительным. В груди отца Марти хрипело дыхание. Он долго умирал.

В небе дрожала полная луна. Она отыскала взглядом Филиппа, темный силуэт на другой стороне пещеры.

Почему бы ей не побыть немного в его объятиях? Церковь назвала бы ее распутницей; отец Виталь — грешницей. Но что сказал отец Марти? «Это грех, только если тебе не нравится». Он говорил, что если исповедаться перед смертью, все грехи все равно прощаются, так какая разница, что ты делаешь? Завтра они покинут укрытие этих пещер, и она с трудом верила, что они переживут опасности пути до Монтайе.

Но если они выживут, она хотела не одного его поцелуя, а множество. Если она будет томиться жаждой сегодня ночью, то окажется в пустыне без… как он это назвал? Оазиса.

Он был прав в том, что сказал; он — барон, а она — простолюдинка, ничто. Если бы он действительно захотел ее, он мог бы просто взять, она не смогла бы его остановить. То, что она отвергла его, было смертельным оскорблением.

Она подумала о женщине, которую видела в дверях ризницы великого собора в Тулузе. «Я бы хотела узнать, каково это, прежде чем умру, — подумала она. — Я бы хотела познать простые радости замужества, каково это, когда тебя касается мужчина, которому не отвратительны твои окровавленные руки, который не отшатывается от тебя, словно я околдована».

Она выскользнула из-под одеяла и бесшумно пошла по песку туда, где лежал Филипп. Он не спал. Услышав ее, он повернулся к ней.

В пещере было жарко. Ночь была душной.

Она сбросила тунику.

— Обними меня, — сказала она.

LXVI

Тяжелый день пути; едва ли покрыли одну лигу сквозь густой лес, Филипп вел Лейлу под уздцы, отец Марти стонал на каждой кочке, на каждом камне, на каждом корне дерева. Они останавливались каждые сто шагов, чтобы он мог отдохнуть. После полудня они нашли небольшую пещеру, чтобы спрятаться, и оставили свои попытки.

Филипп занес отца Марти внутрь и уложил на несколько одеял. Фабриция дала ему воды. «Если бы не опухоль, от него бы почти ничего не осталось», — подумала она.

Он то приходил в себя, то терял сознание, но вода немного его оживила.

— Так я умру еретиком, — сказал он. — Какая странная жизнь. Обращен в ересь, протащен за лошадью, спасен женщиной, которую я оклеветал. — Он взглянул на Филиппа. — Нетерпение одолевает в ожидании смерти, а?

— Не торопитесь.

— О, я и не буду. Человек может испускать дух лишь с той скоростью, с какой ему позволено. Но ясно, что для некоторых я недостаточно быстро избавляюсь от плоти на костях. — Его улыбка просочилась в сумрак. — Пахнет дикими зверями. Вы уверены, что здесь нет медведей?

Филипп что-то пробормотал и вышел. Отец Марти посмотрел на Фабрицию.

— Его так легко задеть. Что с ним не так? Я умираю. Умирающему человеку должно быть позволено немного повеселиться. — Его рука сжала ее, костлявая, как лапа вороны. — Свидетельствуйте, что я прожил добрую и благословенную жизнь. Несколько проступков. Уверен, когда я прокрадусь в рай через черный ход, Бог будет слишком занят, вышвыривая кардиналов и евреев, чтобы меня заметить. — Он ахнул от приступа боли. — Трудно сосредоточиться на том свете, когда еще не покончено с этим. Интересно, так ли хорош рай, как о нем говорят? Можно мне еще воды?

Фабриция поднесла кожаную флягу к его губам.

— Знаете, крозатс повесили моего брата? Байля. Ну, вам он, вероятно, не нравился. Но он был семьей. Он показал им тайный ход в Сен-Ибар, и в благодарность за его добрую службу они его повесили. Я его предупреждал. Я говорил, у крозатс есть священник, который дает им советы; никогда не доверяй священнику. Уж я-то знаю! — Сухой смех, закончившийся приступом кашля. — Свечу, пожалуйста. Это мне кажется, или темнеет?

Фабриция зажгла лучину из небольшого запаса, который они принесли с собой.

— Но мой брат сказал: они католики, как и мы, они меня вознаградят. Что ж, они вознаградили его раем, не так ли? Только не совсем так, как он надеялся. — Он закрыл глаза. — Я буду рад избавиться от этой боли. — Он задрожал с головы до ног, и слеза скатилась из уголка его глаза. — Вот, возьмите, — сказал он. На шее у него было распятие; необычного происхождения и дизайна, позолоченная медь, инкрустированная гранатами. — Я хочу, чтобы оно было у вас, — сказал он и вложил его ей в ладонь.

— Спасибо, — сказала Фабриция, думая, что он имеет в виду плату за ее доброту.

— У меня есть еще один брат, в Барселоне. Он там бюргер, и его уважают. Если вам понадобится бежать из Страны Ок, отправляйтесь туда. Его нетрудно найти, просто назовите его имя.

— Я не понимаю.

— Отдайте ему это распятие. Он поймет, что оно от меня. Скажите ему, что вы оказали мне большую услугу. Он вас отблагодарит. Он хороший человек — это у нас семейное. — Он сухо рассмеялся, но это привело к новому приступу кашля. Он кашлял и кашлял, и лицо его стало багровым, и он не